dirtysoles

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » dirtysoles » Общество грязных подошв » Образ босоногой девушки в литературе - 2


Образ босоногой девушки в литературе - 2

Сообщений 61 страница 76 из 76

61

Фавнъ написал(а):

..Да взять хоть бы Ассоль из "Алых парусов": наш человек!

Идеал босоногой девушки в произведениях Александра  Грина это не только Ассоль из «Алых парусов», но ещё и Дези из повести. «Бегущая по волнам».
Вот так описывает автор первую встречу с Дези:
Тем временем я рассмотрел девушку. Она была темноволосая, небольшого роста, крепкого, но нервного, трепетного сложения, что следует понимать в смысле порывистости движений. Когда она улыбалась, походила на снежок в розе. У нее были маленькие загорелые руки и босые тонкие ноги, производившие под краем юбки впечатление отдельных живых существ, потому что она беспрерывно переминалась или скрещивала их, шевеля пальцами. Я заметил также, как взглядывает на нее Тоббоган. Это был выразительный взгляд влюбленного на божество, из снисхождения научившееся приносить виски и делать вид, что болит глаз.

+2

62

Ну и как можно было забыть великий "Солярис" Станислава Лема?

Комнату заливало угрюмое красное сияние. Мне было холодно и хорошо. Напротив кровати, под окном, кто-то сидел в кресле, освещенный красным солнцем. Это была Хари. В белом платье, босая, темные волосы зачесаны назад, тонкий материал натянулся на груди, загоревшие до локтей руки опущены. Хари неподвижно смотрела на меня из-под своих черных ресниц. Я разглядывал ее долго и, в общем, спокойно. Моей первой мыслью было: «Как хорошо, что это такой сон, когда знаешь, что тебе все снится». И все-таки мне хотелось, чтобы она исчезла. Я закрыл глаза и заставил себя хотеть этого очень сильно, но, когда открыл их снова, она по-прежнему сидела передо мной. Губы она сложила по-своему, будто собиралась свистнуть, но в глазах не было улыбки. Я припомнил все, что думал о снах накануне вечером, перед тем как лечь спать. Хари выглядела точно так же, как тогда, когда я видел ее последний раз живой, а ведь тогда ей было девятнадцать. Сейчас ей было бы двадцать девять, но, естественно, ничего не изменилось — мертвые остаются молодыми. Она глядела на меня все теми же всему удивляющимися глазами. «Кинуть в нее чем-нибудь», — подумал я, но, хотя это был только сон, не решился.
— Бедная девочка. Пришла меня навестить, да? — сказал я и немного испугался, потому что мой голос прозвучал так правдиво, а комната и Хари — все выглядело так реально, как только можно себе представить.
Какой пластичный сон, мало того что он цветной, я вдобавок увидел тут на полу многие вещи, которых вчера, ложась спать, даже не заметил. «Когда проснусь, — решил я, — нужно будет проверить, действительно ли они здесь лежат, или это только во сне, как Хари…»
— И долго ты намерена так сидеть? — спросил я и заметил, что говорю очень тихо, словно боюсь, что меня услышат. Как будто можно подслушать, что происходит во сне.
В это время солнце уже немного поднялось. «Ну вот, — подумал я, — отлично. Я ложился, когда был красный день, затем должен наступить голубой и только потом второй красный. Поскольку я не мог без перерыва проспать пятнадцать часов, это наверняка сон».
Успокоенный, я внимательно присмотрелся к Хари. Свет падал на нее сзади. Луч, проходящий сквозь щель в занавеске, золотил бархатный пушок на ее левой щеке, а от ресниц на лицо падала длинная тень. Она была прелестна. «Скажите, пожалуйста, — пришла мне в голову мысль, — какой я скрупулезный, даже по ту сторону реальности. И движение солнца отмечаю, и то, что у нее ямочка там, где ни у кого нет, под уголком удивленных губ». И все же мне хотелось, чтобы это поскорее кончилось.
Пора заняться работой. Я изо всех сил зажмурился, стараясь проснуться, но вдруг услышал скрип и тотчас открыл глаза.
Хари сидела рядом со мной на кровати и внимательно смотрела на меня. Я улыбнулся ей, и она тоже улыбнулась и наклонилась надо мной. Первый поцелуй был легким, как будто мы были детьми. Я целовал ее долго. «Разве можно так пользоваться сном?» — подумал я. Но ведь это даже не измена ее памяти, ведь мне снится она. Она сама. Никогда со мной такого не случалось…
Мы лежали навзничь и по-прежнему ничего не говорили. Когда она поднимала лицо, мне становились видны маленькие ноздри, которые всегда были барометром ее настроения. Кончиками пальцев я потрогал ее уши — мочки порозовели от поцелуев. Не знаю, от этого ли мне стало так неспокойно; я все еще говорил себе, что это сон, но сердце у меня сжималось.
Я напрягся, чтобы вскочить с постели, но приготовился к неудаче — во сне мы очень часто не можем управлять собственным телом, — скорее я рассчитывал проснуться от этого усилия, но не проснулся, а просто сел на кровати, спустив ноги на пол. «Ничего не поделаешь, пусть снится до конца», — сдался я, но хорошее настроение исчезло окончательно. Я боялся.
— Чего ты хочешь? — Голос звучал хрипло, и мне пришлось откашляться.
Машинально я начал искать ногами ночные туфли, но, прежде чем вспомнил, что здесь нет никаких туфель, сильно ушиб палец; я даже зашипел от боли. «Ну, теперь это кончится», — с удовлетворением решил я.
Но ничего не произошло. Когда я сел, Хари отодвинулась. Плечами она оперлась о спинку кровати. Платье ее чуть-чуть подрагивало под левой грудью в такт биению сердца. Она смотрела на меня со спокойным интересом. Я подумал, что лучше всего принять душ, но сразу же сообразил, что душ, который снится, не может разбудить.
— Откуда ты взялась?
Она подняла мою руку и стала подбрасывать ее знакомым движением.
— Не знаю. Это плохо?
И голос был тот же, низкий… и рассеянный тон. Она всегда говорила так, будто мысли ее заняты чем-то другим.
— Тебя… кто-нибудь видел?
— Не знаю. Я просто пришла. Разве это важно, Крис?
Хари все еще играла моей рукой, но ее лицо больше в этом не участвовало. Она нахмурилась.
— Хари?..
— Что, милый?
— Откуда ты узнала, где я?
Это ее озадачило.
— Понятия не имею. Смешно, да? Ты спал, когда я вошла, и не проснулся. Мне не хотелось тебя будить, потому что ты злюка. Злюка и зануда. — В такт своим словам она энергично подбрасывала мою руку.
— Ты была внизу?
— Была. Я убежала оттуда. Там холодно.
Она отпустила мою руку. Укладываясь на бок, тряхнула головой, чтобы все волосы были на одной стороне, и посмотрела на меня с той полуулыбкой, которая много лет назад перестала меня дразнить только тогда, когда я понял, что люблю ее.
— Но ведь… Хари… ведь… — Больше мне ничего не удалось из себя выдавить.
Я наклонился над ней и приподнял короткий рукав платья. Над похожей на цветок меткой от прививки оспы краснел маленький след укола. Хотя я не ожидал этого (так как все еще инстинктивно пытался найти обрывки логики в невозможном), мне стало не по себе. Я дотронулся пальцем до ранки, которая снилась мне годами, так что я просыпался со стоном на растерзанной постели, всегда в одной и той же позе — скорчившись так, как лежала она, когда я нашел ее уже холодной. Наверное, во сне я пытался сделать то же, что она, словно хотел вымолить прощение или быть вместе с ней в те последние минуты, когда она уже почувствовала действие укола и должна была испугаться. Она боялась даже обычной царапины, совершенно не выносила ни боли, ни вида крови и вот теперь сделала такую страшную вещь, оставив пять слов на открытке, адресованной мне. Открытка была у меня в бумажнике, я носил ее при себе постоянно, замусоленную, порванную на сгибах, и не имел мужества с ней расстаться, тысячу раз возвращаясь к моменту, когда она ее писала, и к тому, что она тогда должна была чувствовать. Я уговаривал себя, что она хотела сделать это в шутку и напугать меня и только доза случайно оказалась слишком большой. Друзья убеждали меня, что все было именно так или что это было мгновенное решение, вызванное депрессией, внезапной депрессией. Но они ведь не знали…
За пять дней до того я сказал ей все и, чтобы задеть ее еще больше, стал собирать вещи. А она, когда я упаковывался, спросила очень спокойно: «Ты понимаешь, что это значит?..» Я сделал вид, что не понимаю, хотя отлично понимал. Я считал ее трусихой и сказал ей об этом, а теперь она лежала поперек кровати и смотрела на меня внимательно, как будто не знала, что я ее убил.
Комната была красной от солнца, волосы Хари блестели, она смотрела на свое плечо, а когда я опустил руку, прижалась холодной гладкой щекой к моей ладони.
— Хари, — прохрипел я. — Это невозможно.
— Перестань!
Ее глаза были закрыты, я видел, как дрожали веки, черные ресницы касались щек.
— Где мы, Хари?
— У нас.
— Где это?
Один глаз на миг открылся и закрылся снова. Она пощекотала ресницами мою ладонь.
— Крис!
— Что?
— Мне хорошо.
Я сидел над ней, не шевелясь. Потом поднял голову и увидел в зеркале над умывальником часть кровати, растрепанные волосы Хари и свои голые колени. Я подтянул ногой один из тех наполовину расплавленных инструментов, которые валялись на полу взял его свободной рукой, приставил к коже над тем местом, где розовел полукруглый симметричный шрам, и воткнул в тело. Боль была резкой. Я смотрел на большие капли крови, которые скатывались по бедру и тихо падали на пол.
И это не помогло. Ужасные мысли, которые бродили у меня в голове, становились все отчетливее. Я больше не говорил себе: «Это сон», теперь я думал: «Нужно защищаться». Я посмотрел на ее босые ноги, потом потянулся к ним, осторожно дотронулся до розовой пятки и провел пальцем по подошве. Она была нежной, как у новорожденного.
Я уже наверняка знал, что это не Хари, и почти не сомневался, что сама она об этом не знает.
Босая нога шевелилась в моей ладони, темные губы Хари набухли от беззвучного смеха.
— Перестань… — шепнула она.
Я мягко отвел руку и встал. Поспешно одеваясь, увидел, как она села на кровати и стала глядеть на меня.
— Где твои вещи? — спросил я и тотчас пожалел об этом.
— Мои вещи?
— Что, у тебя только одно платье?
Теперь это была уже игра. Я умышленно старался говорить небрежно, обыденно, как будто мы вообще никогда не расставались. Она встала и знакомым мне легким и сильным движением провела рукой по платью, чтобы разгладить его. Мои слова ее заинтересовали, но она ничего не сказала, только обвела комнату сосредоточенным, ищущим взглядом и повернулась ко мне с удивлением.
— Не знаю, — сказала беспомощно Хари. — Может быть, в шкафу? — добавила она, приоткрыв дверцы.
— Нет, там только комбинезоны, — ответил я, подошел к умывальнику, взял электробритву и начал бриться, стараясь при этом не становиться спиной к девушке, кем бы она ни была.
Она ходила по комнате, заглядывала во все углы, посмотрела в окно, наконец подошла ко мне.
— Крис, у меня такое ощущение, как будто что-то случилось.
Она остановилась. Я выключил бритву и ждал, что будет дальше.
— Как будто я что-то забыла… очень многое забыла. Знаю… помню только себя… и… и ничего больше…
Я слушал ее, стараясь владеть своим лицом.
— Я была… больна?
— Ну, можно это назвать и так. Да, некоторое время ты была немного больна.
— Ага. Это, наверное, оттого.
Она слегка повеселела. Не могу передать, что я чувствовал. Когда она молчала, ходила, сидела, улыбалась, впечатление, что я вижу перед собой Хари, было сильнее, чем сосущая меня тревога. Но моментами мне казалось, что это какая-то упрощенная Хари, сведенная к нескольким характерным обращениям, жестам, движениям. Она подошла совсем близко, уперла сжатые кулаки мне в грудь и спросила:
— Как у нас с тобой? Хорошо или плохо?
— Как нельзя лучше.
Она слегка улыбнулась.
— Когда ты так говоришь, скорее, плохо.
— С чего ты это взяла?.. Хари… дорогая… я должен сейчас уйти, — проговорил я поспешно. — Подожди меня, хорошо? А может быть, ты голодна? — добавил я, потому что сам чувствовал все усиливающийся голод.
— Голодна? Нет.
Она тряхнула головой.
— Я должна ждать тебя? Долго?
— Часик, — начал я, но она прервала:
— Пойду с тобой.
Это была уже совсем другая Хари: та не навязывалась. Никогда.
— Детка, это невозможно.
Она смотрела на меня снизу, потом неожиданно взяла меня за руку. Я погладил ее упругое, теплое плечо. Внезапно я понял, что ласкаю Хари. Мое тело узнавало, хотело ее, меня тянуло к ней, несмотря на разум, логику и страх. Стараясь любой ценой сохранить спокойствие, я повторил:
— Хари, это невозможно. Ты должна остаться здесь.
— Нет.
Как это прозвучало!
— Почему?
— Н-не знаю.
Она осмотрелась и снова подняла на меня глаза.
— Не могу… — сказала она совсем тихо.
— Но почему?!
— Не знаю. Не могу. Мне кажется… Мне кажется…
Она настойчиво искала в себе ответ, а когда нашла, то он был для нее откровением.
— Мне кажется, что я должна тебя все время видеть.
В интонации этих слов было что-то, встревожившее меня. И, наверное, поэтому я сделал то, чего совсем не собирался делать. Глядя ей в глаза, я начал выгибать ее руки за спину. Это движение, сначала не совсем решительное, становилось осмысленным, у меня появилась цель. Я уже искал глазами что-нибудь, чем можно ее связать.
Ее локти, вывернутые назад, слегка стукнулись друг о друга и одновременно напряглись с силой, которая сделала мою попытку бессмысленной. Я боролся, может быть, секунду. Даже атлет, перегнувшись назад, как Хари, едва касаясь ногами пола, не сумел бы освободиться. Но она, с лицом, не принимавшим во всем этом никакого участия, со слабой, неуверенной улыбкой, разорвала мой захват, выпрямилась и опустила руки.
Ее глаза смотрели на меня с тем же спокойным интересом, что и в самом начале, когда я проснулся. Как будто она не обратила внимания на мое отчаянное усилие, вызванное приступом паники. Она стояла неподвижно и словно чего-то ждала — одновременно равнодушная, сосредоточенная и чуточку всем этим удивленная.
Я отпустил ее, оставил на середине комнаты и пошел к полке возле умывальника. Я чувствовал, что попал в кошмарную западню, и искал выхода, перебирая все более беспощадные способы борьбы. Если бы меня кто-нибудь спросил, что со мной происходит и что все это значит, я не смог бы выдавить из себя ни слова. Но я уже уяснил — то, что делается на станции со всеми нами, составляет единое целое, страшное и непонятное. Однако в тот момент я думал о другом, я силился отыскать какой-нибудь трюк, какой-нибудь фокус, который позволил бы мне убежать. Не оборачиваясь, я чувствовал на себе взгляд Хари. Над полкой в стене находилась маленькая аптечка. Я бегло просмотрел ее содержимое, отыскал банку со снотворным и бросил в стакан четыре таблетки — максимальную дозу. Я даже не очень скрывал свои манипуляции от Хари. Трудно сказать почему. Просто не задумывался над этим. Налил в стакан горячей воды, подождал, когда таблетки растворятся, и подошел к Хари, все еще стоявшей посреди комнаты.
— Сердишься? — спросила она тихо.
— Нет. Выпей это.
Не знаю, почему я решил, что она меня послушается. Действительно, она молча взяла стакан из моих рук и залпом выпила снотворное. Я поставил пустой стакан на столик и уселся в углу между шкафом и книжной полкой. Хари медленно подошла ко мне и устроилась на полу возле кресла, подобрав под себя ноги так, как она делала не один раз, и не менее хорошо знакомым движением отбросила назад волосы. Хотя я уже совершенно поверил в то, что это она, каждый раз, когда я узнавал эти ее привычки, у меня перехватывало дыхание. Все это было непонятно и страшно, а страшнее всего было то, что и самому приходилось фальшивить, делая вид, что я принимаю ее за Хари.
Но ведь она-то считала себя Хари, и с этой точки зрения в ее поведении не было никакого коварства. Не знаю, как я дошел до подобной мысли, но в этом я был уверен, если вообще мог быть хоть в чем-нибудь уверен!
Я сидел, а девушка оперлась плечом о мои колени, ее волосы щекотали мою руку, мы оба почти не двигались. Раза два я незаметно смотрел на часы. Прошло полчаса — снотворное должно было подействовать. Хари что-то тихонько пробормотала.
— Что ты говоришь? — спросил я, но она не ответила.
Я принял это за признак нарастающей сонливости, хотя, честно говоря, в глубине души сомневался, что лекарство подействует. Почему? И на этот вопрос не было ответа. Скорее всего потому, что моя хитрость была слишком примитивна.
Понемногу голова Хари склонилась на мое колено, темные волосы закрыли ее лицо. Она дышала мерно, как спящий человек. Я наклонился, чтобы перенести ее на кровать. Вдруг она, не открывая глаз, схватила меня за волосы и разразилась громким смехом.
Я остолбенел, а Хари просто зашлась от смеха. Сощурив глаза, она следила за мной с наивной и хитрой миной. Я сидел неестественно, неподвижно, ошалевший и беспомощный. Хари, вдоволь насмеявшись, прижалась лицом к моей руке и затихла.
— Почему ты смеешься? — спросил я деревянным голосом.
То же выражение немного тревожного раздумья появилось на ее лице. Я видел, что она хочет быть честной. Она потрогала пальцем свой маленький нос и сказала наконец, вздохнув:
— Сама не знаю.
В ее ответе прозвучало непритворное удивление.
— Я веду себя как идиотка, да? — начала она. — Мне ни с того ни с сего как-то… Но ты тоже хорош: сидишь надутый, как… как Пелвис…
— Как кто? — переспросил я; мне показалось, что я ослышался.
— Как Пелвис, ну ты ведь знаешь, тот, толстый.
Уж Хари-то, вне всякого сомнения, не могла знать Пелвиса и даже слышать о нем от меня по той простой причине, что он вернулся из своей экспедиции только через три года после ее смерти. Я тоже не был с ним знаком до этого и не знал, что, председательствуя на собраниях института, он имел обычай затягивать заседание до бесконечности. Собственно говоря, его имя было Пелле Виллис, из этого и образовалось сокращенное прозвище, также неизвестное до его возвращения.
Хари оперлась локтями о мои колени и смотрела мне в глаза. Я взял ее за кисти и медленно провел руками вверх по плечам, так что мои пальцы почти сомкнулись вокруг ее пульсирующей шеи. В конце концов, это могла быть и ласка, и, судя по ее взгляду, она так к этому и отнеслась. В действительности я просто хотел убедиться в том, что у нее обыкновенное, теплое человеческое тело и что под мышцами находятся кости. Глядя в ее спокойные глаза, я почувствовал острое желание быстро стиснуть пальцы.
Я уже почти сделал это, когда вдруг вспомнил окровавленные руки Снаута, и отпустил ее.
— Как ты смотришь… — сказала Хари спокойно.
У меня так колотилось сердце, что я был не в состоянии отвечать. На мгновение я закрыл глаза.
И вдруг у меня родился план действий, от начала до конца, со всеми деталями. Не теряя ни минуты, я встал с кресла.
— Мне пора идти, Хари, — сказал я, — и если уж ты так хочешь, то пойдем со мной.
— Хорошо.
Она вскочила.
— Почему ты босая? — спросил я, подходя к шкафу и выбирая среди разноцветных комбинезонов два — для себя и для нее.
— Не знаю… наверное, куда-нибудь закинула туфли, — сказала она неуверенно.
Я пропустил это мимо ушей.
— В платье ты не сможешь этого надеть, придется тебе его снять.

0

63

Новозеландская писательница Джульет Марильер, очарованная кельтской мифологией и, похоже, неравнодушная к Теме

Сын теней

Юноша начал рассказ:

— Даже сын Туатта Де Даннан может заболеть от любви. Именно так и случилось с Энгусом. Юный, сильный, красивый, известный храбростью в бою — кто бы подумал, что его так легко победить? Но однажды, когда он охотился на оленя, его вдруг сморила внезапная истома, и он растянулся на траве под сенью тисового дерева. Он тут же заснул и увидел сон. О, что это был за сон! Он увидел женщину, столь прекрасную, что при ее появлении меркли звезды на небесах. Женщину, способную разбить сердце мужчины на тысячи осколков. Он увидел, как она босиком идет по пустынному пляжу, высокая и стройная, и грудь ее, там где она выступала из темных складок платья, белела, словно лунный свет на снежных холмах. А волосы у нее были словно листья бука по осени, рыже-золотистые и блестящие, как полированная медь. Он увидел как нежны и грациозны ее движения, а потом проснулся, зная, что должен получить эту женщину или умереть."Уж слишком много личного в этом описании", — подумала я. Но когда рассказчик переводил дыхание, я огляделась, и увидела, что кроме меня, похоже, никто не увидел в его словах ничего особенного. Только один человек.

Шон стоял рядом с Эйслинг у окна, и, казалось, оба они слушают так же внимательно, как и я. Но я знала, что думают они при этом друг о друге, и все их внимание поглощено тем, как его рука непринужденно лежит у нее на талии, а ее пальцы нежно касаются края его рукава. Ибудан смотрел на юного друида, но совершенно отсутствующим взглядом. Мать положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Конор выглядел совершенно спокойным, Лайам отстраненным. Оставшиеся домочадцы вежливо слушали. И лишь Ниав сидела на краешке своего стула, завороженная и напряженная. На щеках ее горел яркий румянец, а прекрасные голубые глаза горели восхищением. Он рассказывал для нее, в этом не было никаких сомнений. Неужели, никому кроме меня это не видно?! Похоже его слова имеют над людьми некую странную власть.

— Энгус страдал целый год и один день, — продолжил друид. — Еженощно дева являлась ему в видениях, иногда рядом с его ложем, облаченная в незапятнанные белые одежды, столь близкая, что казалось, ее можно коснуться рукой. Когда она наклонялась над ним, ему казалось, что он чувствует легкое прикосновение ее длинных волос к своему обнаженному телу. Но едва лишь он протягивал руку — оп! — она тут же исчезала. Желание изъело его настолько, что он впал в лихорадку, и отец его, Дагда, испугался за жизнь и рассудок сына. Кто она? Реальна ли эта девушка, или она порождение разума Энгуса, и ему суждено лишь мечтать о ней?

Энгус умирал, тело его пылало, сердце билось словно походный барабан, глаза горели лихорадкой. И тогда Дагда отправился на поиски, призвав на помощь короля Мюнстера [5]. Они искали на западе, искали на востоке, по горам и долам, по дорогам и тропам Ирландии, и наконец узнали имя девушки. Каэр Ибормейт, Тисовая Ягода, так ее звали, и была она дочерью Итала, князя Туатта Де, живущего в ином мире, в земле Коннахт [6].

Едва они рассказали Энгусу о том, что узнали, он поднялся со смертного одра и тут же отправился за ней. Он долго ехал и наконец добрался до озера под названием Пасть Дракона, на берегах которого он впервые увидел любимую. И он ждал там три дня и три ночи, без еды и питья, и она наконец появилась. Она шла босиком по песку, точно как в его первом видении и от дуновений озерного ветерка длинные волосы обвивались вокруг ее тела, подобно языкам настоящего пламени. Желание едва не вскружило ему голову, но он смог справиться с собой, приблизиться к ней вежливо и представиться достойно.

Он увидел, что девушка носит вокруг шеи серебряный ошейник, и тут только заметил, что она связана цепью с другой девушкой, а та с третьей… и что вдоль берега друг за другом вереницей идут трижды по тридцать прекрасных девушек, скованных между собою цепью из чистого серебра. Но когда Энгус попросил Каэр стать его женой, когда он признался ей в своей страсти, она исчезла так же тихо, как появилась, и все ее служанки вместе с ней. И была она самой высокой, и самой прекрасной из них. Настоящей владычицей его сердца.

Он сделал паузу, но даже не посмотрел в ту сторону, где сверкая восхищением во взоре, неподвижно, подобно прекрасной статуе, сидела Ниав. Я никогда не видела, чтобы она так долго сидела неподвижно.

— После этого Дагда явился пред отцом Каэр в его жилище в Коннахте и попросил справедливости. Как может его сын Энгус завоевать его прекрасную дочь, без которой он не мыслит себе жизни? Как можно покорить это странное создание? Сперва Эатал не хотел ничего говорить, но Дагда заставил его ответить. Прекрасная Каэр, сказал ее отец, пожелала проводить каждый второй год в обличье лебедя. В день праздника Самхейн примет она свое птичье обличье, и в день превращения Энгус должен завладеть ею, ибо в этот день сила ее уменьшается. Но пусть приготовится, — предупредил Эатал. За победу придется заплатить.

И все произошло так, как предсказал Эатал. В вечер праздника Самхейн Энгус поехал назад к Пасти Дракона, и увидел на берегу трижды по пятдесят прекрасных лебедей в ошейниках чеканного серебра. Трижды пятьдесят и еще один, поскольку знал Энгус, что лебедь с самыми белыми перьями и с самой гордой шеей — не кто иной, как его прекрасная Каэр Ибормейт. Энгус подошел к ней и пал перед ней на колени, а она положила голову ему на плечо и расправила широкие крылья. И в ту же секунду, он почувствовал, что меняется. Дрожь сотрясла все его тело от кончиков волос до кончиков ногтей, от мизинцев до самого сердца. И увидел он, что кожа его обрастает перьями, а руки превращаются в белоснежные крылья, а зрение становится острым. И понял он, что тоже превратился в лебедя.

Они трижды облетели вокруг озера, распевая радостные песни, и столь сладки были их голоса, что все живое на многие лиги вокруг погрузилось в мирный сон. После этого Каэр Ибормейт вернулась с Энгусом домой. В истории не рассказывается, вернулись они в людском или в птичьем обличье. Но говорят, что если под вечер Самхейна пойти к Пасти Дракона и на закате тихо-тихо стоять на берегу озера, то услышишь, как в темноте их песня до сих пор звучит над озером. И еще говорят, что хоть раз услышавший эту песню, не забудет ее никогда. Пока сердце бьется в груди.


Ужасно тяжело было сказать обо всем Ниав. Она буквально светилась от счастья, кожа ее горела, а глаза мерцали, как звезды. В блестящих волосах красовался венок из лесных цветов, а ноги под подолом белого платья были босы.

— Лиадан! Что ты делаешь на улице? Уже почти стемнело!

— Они все знают, — без обиняков заявила я, и увидела, как изменяется ее лицо, как свет уходит из глаз, гаснет так быстро, будто кто-то задул свечу. — Я… я собирала травы и увидела вас, и…

— Ты все рассказала! Ты сказала Шону! Лиадан, как ты могла?! — Она схватила меня за руки и сжимала, сжимала, пока я не вскрикнула от боли. — Ты все испортила! Все! Я ненавижу тебя!

— Ниав. Хватит. Я ничего не рассказывала. Клянусь. Но ты же знаешь, как это бывает у нас с Шоном. Я просто не смогла скрыть это от него, — несчастным голосом произнесла я.

— Шпионка! Доносчица! Ты всегда прикрываешься своей дурацкой мысленной речью! Да тебе просто стало завидно, что на тебя никто не смотрит! Ну и плевать. Я люблю Киарана, а он любит меня, и никто не помешает нам быть вместе. Слышала? Никто!

— Лайам приказал мне дождаться тебя и прямо провести к нему, — выдавила я из себя, изо всех сил пытаясь не заплакать. Мне удалось проглотить слезы. Они никому бы не помогли. — Он сказал, что мы должны молчать и все держать в секрете.

— Ах да, конечно, честь семьи! Бесподобно. Мы же не можем испортить возможность союза с самим Уи-Нейллом, да? Не бойся, сестричка. Теперь, когда я опозорила нашу архиважную для тебя семью, возможно, ты сама и выйдешь замуж за этого Фионна, лорда Тирконнелла. Это станет самым большим твоим жизненным достижением!

Реакция Лайама сильно встревожила меня, поселила в моем сердце страх, причины которого я понять не могла. Я старалась сохранять спокойствие и быть сильной, ради сестры. Но слова Ниав ранили меня так, что я просто не смогла подавить гнев.

— Бригид всемогущая! — рявкнула я. — Да когда же ты наконец поймешь, что в мире есть еще люди, кроме тебя? У тебя, Ниав, большие проблемы. А ты, похоже, с радостью отталкиваешь всех, кто готов тебе помочь. Пошли уже. И покончим с этим.


Что-то разбудило меня. Я резко села, сердце билось, как сумасшедшее. Костерок догорел. Светильник отбрасывал круг неяркого света. Вне этого круга было абсолютно темно. Стояла тишина, я встала и со светильником в руке подошла к тюфяку. Эван спал. Я поправила ему сбившееся одеяло и собиралась уже вернуться обратно в постель. Для летней ночи было довольно прохладно.

И тут я услышала. Звук, похожий на сдавленный вдох, легкий свист воздуха, не больше. Неужели я мгновенно пробудилась от такой малости? Я вышла наружу, неверно ступая босыми ногами и запахнув мужскую рубаху, которую использовала вместо ночной сорочки. Я дрожала, но не только от холода. Вокруг стояла глубокая, густая, непроглядная тьма. От ее присутствия замолчали даже ночные птицы. Я со своим тусклым светильником чувствовала себя совершенно одинокой в этом непроницаемом черном мире.

Я сделала шаг вперед, потом еще один, и увидела сидящего у входа в грот Брана. Он опирался спиной о скалу и глядел прямо перед собой. Может, он тоже что-то слышал? Я открыла было рот, чтобы спросить его, и тут он выбросил руку в сторону и крепко схватил меня за запястье — не глядя на меня, не говоря ни слова. Я подавила крик боли и попыталась удержать в руке лампу. Он сжимал так крепко, что мне казалось, рука вот-вот сломается. Он не говорил ни слова, но я снова слышала это у себя в голове. Голос испуганного ребенка. Голос мальчишки, который плакал так долго, что не осталось ни сил, ни слез. «Не уходи. Не уходи!». И в свете светильника, дрожавшего у меня в свободной руке, я разобрала, что на самом деле Бран меня не видит. Он схватил меня, но глаза его смотрели прямо перед собой, пустые, ослепленные безлунной ночью.

От его хватки у меня болела рука. Но это уже не казалось мне важным. Я вспомнила, что я целительница. Я осторожно присела рядом с ним на землю. Он дышал быстро и неровно, весь дрожа и, похоже, переживая жуткий кошмар.

— Успокойся, — произнесла я тихо, чтобы не напугать его и не ухудшить ситуацию. Потом поставила светильник. — Я здесь. Теперь все будет хорошо.

Я прекрасно знала, что он звал не меня. Тот мальчик плакал по кому-то, давно ушедшему. Но я-то была здесь. Интересно, пришло мне на ум, сколько таких ночей ему уже пришлось пережить — ночей, когда он не спал, отгоняя темные видения, пытавшиеся затопить его.

Я постаралась ослабить его пальцы, больно врезавшиеся мне в руку, но с этой хваткой ничего нельзя было сделать. Наоборот, едва я коснулась его руки, как он сжал меня еще сильнее, словно утопающий, в панике готовый утянуть за собой своего спасителя. На глазах у меня выступили слезы.

— Бран, — мягко позвала я, — ты делаешь мне больно. Все хорошо, ты можешь меня отпустить.

Но он не ответил, только сжал еще сильнее, и я невольно застонала. Нельзя было просто резко выдернуть его из транса. Подобное вмешательство крайне опасно, ведь эти видения появляются с определенной целью, надо позволить им течь своим чередом. Но ему не стоило противостоять им в одиночку, хотя именно это он, похоже, и делал.

Поэтому я постаралась сесть поудобнее, медленно и спокойно вдохнула и сказала себе то, что столько раз говорила своим больным: «Дыши, Лиадан, боль пройдет». Ночь была очень тихая. Тьма, словно живое существо, окружала нас. Я чувствовала, как напряжено тело Брана, я ощущала его ужас, его попытки справиться с кошмаром. Я не надеялась, что смогу достучаться до его разума и не хотела более смотреть на мрачные сцены, хранимые в его памяти. Но я могла говорить, и мне казалось, что слова — единственное, чем я могу прогнать тьму.

— Рассвет обязательно наступит, — тихо начала я. — Ночи бывают очень темными, но я останусь с тобой, пока не взойдет солнце. Пока я здесь, никакие тени до тебя не доберутся. Скоро мы увидим, как небо постепенно сереет, приобретая цвет голубиного пера, а потом пробьется первый солнечный луч, и какая-нибудь птичка, достаточно нахальная, чтобы проснуться первой, запоет нам о высоких деревьях, о синем небе и о воле. И все снова станет светлым и цветным, земля проснется и наступит новый день. А пока я с тобой просто посижу.

Постепенно его хватка слабела, и мне стало легче переносить боль. Было очень холодно, но придвинуться ближе к нему я никак не могла. Это совершенно точно было бы нарушением правил. И утром он счел бы такой поступок весьма странным.

Время шло, а я все говорила и говорила. О безобидных, безопасных вещах: о картинах, полных света и тепла. Я плела из слов защитную сеть, готовую отогнать тени. В конце концов, стало так холодно, что я признала свое поражение и наклонилась, чтобы сесть поближе к нему, прислонившись к его плечу и положив вторую руку на сжимающие мое запястье пальцы. Эван в гроте не издавал ни звука.

Так мы сидели очень долго. Я непрерывно говорила, а Бран молчал и только дрожал, да временами втягивал воздух и что-то бормотал. Я не знала, что и подумать. Невозможно было поверить, что где-то в глубине этого сурового головореза прячется маленький мальчик, боящийся оставаться один в темноте. Мне ужасно хотелось понять, как такое возможно, но я знала, что никогда не смогу спросить его об этом.

В тот самый момент, о котором я ему рассказывала — когда небо едва начало сереть, он внезапно пришел в себя. Дрожь прекратилась, и он стал совершенно неподвижен, его дыхание замедлилось. Прошло некоторое время, и он, видимо, понял, что сидит не один. Наверное, он почувствовал прикосновение моей руки, вес моей головы на своем плече, тепло моего тела. Светильник стоял перед нами на земле, все еще тускло освещая небольшой круг в предрассветной тьме. Некоторое время мы оба молчали и не двигались. Потом Бран заговорил:

— Не знаю, чего ты пытаешься добиться и на что надеешься, — сказал он. — Предлагаю тебе тихо встать и вернуться в грот к твоей работе, а в будущем не пытаться вести себя, как дешевая шлюха, а чуть больше походить на целительницу, каковой ты, вроде как, являешься.

Зубы у меня стучали от холода. Я не знала, плакать мне или смеяться. Мне безумно хотелось залепить ему пощечину, но я не могла сделать даже этого.

— Если ты будешь так любезен и отпустишь мою руку, — сказала я так вежливо, как только смогла, впрочем, не сумев до конца подавить дрожи в голосе, — то я с удовольствием так и сделаю. Здесь, знаешь ли, несколько прохладно.

Он поглядел на свою руку так, будто никогда ее раньше не видел. Потом, очень медленно, разжал пальцы и отпустил мое запястье, которое сжимал всю ночь. Горло у меня саднило от многочасовой болтовни, рука онемела, и ее словно кололо тысячей иголок. Он что, совсем ничего не помнит? Он повернул голову, глядя на меня в неверном свете зарождающегося дня, а я сидела рядом с ним, босая, в своей старой рубахе, сжимая и разжимая руку, чтобы вернуть ее к жизни. Во имя Дианехт, как же больно! Я неловко поднялась на ноги, мне не хотелось находиться в его присутствии ни секунды дольше, чем необходимо.

— Нет, стой! — вдруг приказал он.

И когда первая птица послала первую трель в холодный утренний воздух, он встал, снял куртку и накинул ее мне на плечи. Я на мгновение подняла лицо и поглядела ему прямо в глаза. И тут почувствовала нечто такое, что испугало меня больше, чем все демоны этой ночи. Я молча развернулась и влетела внутрь, в грот. И как раз вовремя, поскольку кузнец начал просыпаться. Наступил новый день. Четвертый.


Его спутница тоже вызвала немало толков и удивленно приподнятых бровей. Она была гораздо моложе дяди, с кожей цвета мятного чая, с кудрявыми, как овечья шерсть, черными волосами, заплетенными в ряды тугих косичек. Она носила разноцветные, бело-красно-зеленые бусы, а темные ноги под полосатой юбкой были босы. Падриак сказал, что ее зовут Самэра, но не уточнил, кто она — жена, подруга или просто спутница. Самэра молчала. Только сверкала белозубой улыбкой, пробуждая во мне болезненные воспоминания об Альбатросе. У меня до сих пор не было о них никаких вестей. Сестра, и правда, исчезла, а вместе с ней и ее спасители. Бесследно, будто все они ушли из этого мира.


— Соблазнительный костюмчик, — заметил Альбатрос, оглядывая меня с головы до ног.

Я покраснела.

— Где моя одежда?

— Ее приводят в порядок. Мы найдем для тебя что-нибудь чистое. Тебе нужно во что-то одеться.

— Я должна идти. Должна.

— Может, не сейчас, — попробовал возразить Альбатрос. — Он оставил четкие указания. Он хочет побыть один. Может, позже.

Отец откашлялся.

— Я немного поговорил с ним, Лиадан. Я все ему рассказал, как ты и просила. Возможно, тебе стоит последовать совету этих людей и дать ему некоторое время.

— Мне так не кажется, — ответила я и пошла прочь, мимо берез. Как была, босая, в рубахе с чужого плеча. Вниз с холма, к серверному концу пруда, где когда-то давно упало большое дерево. Теперь его мощный ствол порос мхом, а трещины и щели давали приют мириадам крохотных существ.

Думаю, я до конца не верила им, пока не увидела его своими глазами. Он сидел на камнях за деревом спиной ко мне с непередаваемым, лишь ему присущим упрямым разворотом плеч. На нем была его старая одежда неопределенного цвета, но теперь она висела на нем мешком. Он смотрел вниз, без устали крутя в руках серебряную подвеску. Как же мне хотелось помчаться к нему, обнять руками за шею, чтобы удостовериться, что он не плод моего воображения, а живой человек. Но я двигалась осторожно, бесшумно ступая босыми ногами. И все же мой любимый был лучшим в своем деле. Он заговорил, не оборачиваясь, и я замерла в десяти шагах от него. Голос у него был напряженный и невыразительный.

— Твой отец уезжает сегодня утром. Ты должна собраться и уехать с ним вместе. Так для тебя будет лучше. Лучше для ребенка. Здесь тебе делать нечего.

+1

64

Ник Перумов, "Война мага. Конец игры. Часть 1"

– Держите меня. Крепко, как только сможете, – повторила Вейде.

Эльфийка распустила волосы, они дивным водопадом стекали до самой земли. Босая и распоясанная, без единого амулета или украшения, не говоря уж об оружии, она стояла в фокусе магической фигуры, словно душа самого вечнорождающего Леса.

– Если не удержите, друг мой, – всё пропало. Спаситель прорвётся в наш мир, и тогда Его уже ничем не остановить.

– Вы же собирались «заглянуть в глаза Западной Тьме», – не выдержал Анэто. – Узнать, где Отступник и Разрушитель, а потом пройти тонкими путями и покончить с ними, разве не так?

– Именно так, милый маг. Но плохой бы я оказалась правительницей и чародейкой, не имей это заклятье множества других ходов и поворотов. Мы можем дать отпор самому Спасителю, и не только через связывающие Его волю законы. Можно ударить и по Нему самому. Но – только если удачно сложатся обстоятельства.

– Какие обстоятельства? – простонал ничего не понимающий ректор. – О чём говорит моя королева?

– Ваша королева говорит о том, что Спасителя можно отбросить, так сказать, вернув Ему принесённую некогда жертву. Разумеется, в особых обстоятельствах, использовав особое заклинание… наподобие этого. И… для этого нужен человек. Смертный, что добровольно заклал бы себя, выкупив у Него жизнь и свободу своего мира.

Анэто вздрогнул. Вейде смотрела прямо на него чистыми бездонными глазами и не отводила взгляд.

– Я на это не способна, – честно призналась она. – Над эльфами не властно время, и мы не годимся для искупления. Только люди, кто призвал Его, кто наделил Его властью и мощью. Я имею в виду вас, мой дорогой друг.

– Королева требует, – хрипло выдавил Анэто, – чтобы я покончил с собой?

– Выражаясь простыми словами – да. Я не могла… боялась сказать раньше. Простите меня, если сможете, друг мой.

– То есть все речи об Отступнике и Разрушителе…

– Разумеется, чистая правда, – покачала головой Вейде. – Я никогда не лгу, случается, говорю не всё, как есть, но сейчас… Жертва – это последний резерв, дорогой мой Анэто. Если мы поймём…

– «Мы»? Именно «мы», не «я, королева Вейде»?

– Мы, – с нажимом повторила эльфийка. – Вы увидите и почувствуете всё, что увижу и почувствую я. Иначе вся затея не имеет смысла. Удержать меня вы сможете, лишь оказавшись рядом, не так ли?

– Можно ещё связаться верёвками, – мрачно буркнул Анэто.

– Можно. Но в магических делах простая человеческая рука сплошь и рядом оказывается крепче стальных цепей, – непреклонно бросила королева Вечного леса. – Вы готовы, друг мой?

– Постойте, погодите! – всполошился милорд ректор. – Какие заклятья мне стоит держать наготове? Чего ожидать?

– Сие мне не открыто, – просто ответила Вейде. – Надеюсь на вашу опытность, дорогой мой маг. Вы сами поймёте, что нужно делать. Имейте в виду, мы отправляемся так далеко на запад, как ни одна живая душа доселе. Мы пойдём даже дальше тех капитанов, что выбирали последнее успокоение в объятиях Западной Тьмы, причём, в отличие от них, нам надо ещё и вернуться. Вернуться в любом случае, даже если мы поймём, что битва проиграна, и осталось… – она запнулась и впервые потупилась, – что осталась последняя мера.

Анэто усмехнулся. Он надеялся, что усмешка получилась под стать обстоятельствам – мрачной и гордой. Терять лицо перед надменной эльфкой – да лучше уж самому перерезать себе горло!

– Я начинаю, – просто сказала Вейде, и Анэто понял, что эти её слова услыхал весь Нарн, от края до края, и что все нарнийцы, стоящие у Потаённых Камней своего леса, дружно соединили руки, замыкая великое кольцо.

Вейде ссутулилась, её голова поникла.

– Так мечталось… так хотелось… – вырвалось у эльфийки, – открыть дорогу отсюда, снять проклятие с Эвиала… Увидеть другие миры, и не умереть. Уходить и возвращаться – с новыми видениями, образами, сказками… Запахами и звуками, закатами и восходами… когда видишь их слишком много, маг, приедается даже эта вечная красота. Не знаю, поговорим ли мы ещё… за кубком вина, когда можно спокойно обсуждать изящество стихотворных строф, а не страшные бедствия и чудовищные заклинания. Когда тихонько наигрывает на лютне менестрель, а среди крон медленно угасает последний луч вечерней зари, когда ветерок качает ветки над лесным ручьём, когда… – Она вдруг махнула рукой, горько и безнадёжно. – Даже я устаю от вечной игры, Анэто. От нескончаемых интриг, что я вела. Только чтобы уберечь Лес. Нас осталось мало, Ан, у эльфов редко рождаются дети, не то, что у людей.

– Только чтобы уберечь Лес? – не удержался милорд ректор.

– Только чтобы уберечь Лес, – кивнула эльфийка, не моргнув глазом.

Анэто не стал спорить. Молча кивнул. Сжал пальцы на оголовке посоха.

– Мы начинаем, моя королева?

– Начинаем, Ан. – Теперь Вейде смотрела ему прямо в глаза. – Что бы ни случилось, помни – не отпускай меня. Ни за что не отпускай. Потому что сегодня в Эвиале разорвётся само время, Великая Река распадётся на множество рукавов, и что из этого получится – вряд ли ответит даже Дух Познания.

– Кто-кто?

– Не обращай внимания, наше, эльфье поверье… – осеклась королева Вечного леса. – Всё, начинаю, пожелай мне… удачи, наверное.

Не отрывая взгляда, она негромко проговорила короткое слово на родном языке, мелодичное сплетение гласных, словно тихое журчание воды

0

65

Брэндон Сандерсон, "Источник вознесения" (вторая книга из серии "Рождённый туманом")

Развернувшись, Вин ринулась вперед – Ор-Сьер потрусил следом.

«Посмотрим, как он выдержит более жесткую гонку», – думала она, воспламеняя пьютер.

Как всегда босиком, Вин неслась по прохладной брусчатке. Обычный человек никогда бы не смог двигаться с такой бешеной скоростью. Даже тренированный бегун уже давно бы утомился и сбавил темп.

Благодаря пьютеру Вин, однако, могла бежать часами. Металл наделял силой, придавал нереальное чувство равновесия, и она почти летела по темной, утопающей в тумане улице в облаке лент туманного плаща.

Ор-Сьер не отставал. Тяжело дыша, он вприпрыжку бежал за рожденной туманом, полностью сосредоточенный на преследовании.


Эленд все сделал правильно. Он сам себе хозяин, он умен и поступил по-королевски. Но то, что он сделал, лишь увеличило угрожавшую ему опасность. Страх был спутником Вин так долго, что она к нему привыкла и редко ощущала на физическом уровне. Но, глядя сейчас на спящего Эленда, чувствовала предательскую дрожь в руках.

«Я его защитила. Я спасла его от убийц. Я могущественный алломант. Почему же я чувствую себя такой беспомощной? Такой одинокой…»

Осторожно переступая босыми ногами, Вин прошла вперед и прилегла рядом с Элендом. Тот даже не пошевелился. Минуту она просто смотрела на спящего, потом вдруг тихо зарычал Ор-Сьер.

Вин повернулась. На балконе стоял человек, одетый в черное, едва видимый даже для ее усиленных оловом глаз. Туман падал возле него, лился на пол, разрастался, словно призрачный мох.

– Зейн?

– Он в опасности, Вин. – Рожденный туманом вошел в комнату, впуская перед собой волну тумана.

– Он всегда будет в опасности.

– Среди вас есть предатель.

– Кто? – встрепенулась Вин.

– Его зовут Дему. Он связался с моим отцом вскоре после попытки убийства, предложил открыть ворота и сдать город.


Вин приземлилась на полусогнутые ноги, босые ступни холодил камень, которым был вымощен внутренний двор Гастинга. Зейн опустился с прямой спиной, с обычным своим уверенным видом.

Пьютер мерцал внутри, наливая напряженные мышцы энергией. Вин почти не чувствовала боли в раненом боку. Единственное зернышко атиума покоилось в желудке, но использовать его еще рано. Пока рано. Только если окажется, что Вин права и Сетт – рожденный туманом.

– Мы пойдем снизу вверх, – сказал Зейн.

Вин не спорила. В центральной башне Гастинга было много этажей, и они не знали, где именно находится Сетт. Если начать снизу, он не сможет скрыться.

Идти сверху вниз будет труднее, но энергия в теле Вин жаждала высвобождения. Слишком уж долго она ждала. Вин устала быть слабой, устала быть скованной. Много месяцев она была ножом, прижатым к чьей-то глотке.

Пришла пора резать.

Двое рожденных туманом ринулись вперед. Вокруг зажглись факелы – люди Сетта, расположившиеся на ночлег во дворе, проснулись от звуков тревоги. Палатки разворачивались и падали, солдаты кричали от ужаса, не в силах отыскать армию, которая на них напала. Им оставалось лишь мечтать о подобной удаче.

Вин взмыла в воздух, когда Зейн закружился, рассеивая вокруг себя мешок монет. Сотни медных кругляшей сверкали в воздухе под ней – целое состояние для крестьянина. Вин приземлилась с хрустом; оба применили алломантический толчок, и их объединенная сила разбросала монеты в разные стороны. Подсвеченные факелами снаряды разлетелись по лагерю, сражая полусонных людей.

Вин и Зейн продолжили продвигаться к центральной башне. Возле входа собрался отряд. Солдаты выглядели дезориентированными и растерянными, но они были вооружены. Металлические доспехи и стальное оружие – отличный вариант, если бы им противостояла обычная армия…

Зейн и Вин скользнули вперед и оказались среди солдат. Зейн бросил монету, Вин оттолкнулась от нее, чувствуя тяжесть Зейна, который сделал то же самое.

Связанные друг с другом, они оба толкали в разных направлениях, бросая свой вес против латных нагрудников солдат с каждой стороны. Вин разжигала пьютер, их с Зейном алломантические толчки разбрасывали солдат, будто тех раскидывало огромными руками. Копья и мечи улетали в темноту, со звоном падали на брусчатку. Латы тянули людей прочь.

Вин погасила сталь, когда почувствовала, как вес Зейна ушел с монеты – сверкающий кусочек металла упал на землю. Рожденный туманом повернулся, резко взмахнув рукой в сторону единственного солдата, который стоял между Зейном и дверью крепости.

Подбежал еще целый отряд, но внезапно остановился, когда рожденный туманом оттолкнул, а потом направил их вес прямо на одинокого солдата. Несчастный влетел спиной вперед в двери крепости.

Затрещали кости. Двери распахнулись – Зейн нырнул в открывшийся проем, и Вин без промедлений последовала за ним, ощущая босыми ногами, как грубая брусчатка сменилась гладким мрамором.

Внутри ждали еще солдаты. На них не было доспехов. Вооруженные посохами и обсидиановыми мечами, они несли большие деревянные щиты, чтобы отгородиться от монет. Туманные убийцы – те, кого специально учили сражаться с алломантами. Вероятно, человек пятьдесят.

«Шутки кончились», – подумала Вин, отталкиваясь от дверных петель и взмывая вверх.


От окна послышался шум. Террисиец повернулся, инстинктивно потянувшись к пьютерной метапамяти, мышцы его увеличились, одеяние стало тесным.

Ставни распахнулись – на подоконнике сидела Вин, которая так и застыла, увидев Сэйзеда и Тиндвил, которая тоже явно набрала силы и приобрела почти мужские габариты.

– Я что-то сделала не так? – осторожно спросила рожденная туманом.

Сэйзед улыбнулся, отпуская пьютерную метапамять.

– Нет, дитя. Ты просто нас напугала.

Он посмотрел на Тиндвил, и та начала собирать разорванные листы бумаги. Сэйзед сложил копию; они обсудят это позднее.

– Вы не видели, чтобы кто-нибудь слишком много времени проводил возле моей комнаты, леди Вин? – спросил Сэйзед. – Кто-нибудь чужой или, возможно, кто-то из стражников?

– Нет. – Вин спрыгнула на пол. Она была, как обычно, босиком и без туманного плаща, который редко носила днем. Если Вин и дралась накануне ночью, то успела переодеться, потому что на ее одежде не было ни крови, ни пота. – Хочешь, чтобы я проследила за кем-то подозрительным? – уточнила она.

– Да, пожалуйста, – запирая сундук, попросил Сэйзед. – Мы подозреваем, что кто-то сунул нос в нашу работу, хотя зачем ему это понадобилось, непонятно.


"Герой веков" (третья книга той же серии)

Осторожно приземлившись на скалистый уступ, рожденная туманом притянула монету обратно. Прокралась вдоль уступа, усыпанного пушистым пеплом. Неподалеку в темноте сидели несколько стражников, переговариваясь шепотом и наблюдая за военным лагерем Эленда, который в тумане можно было обнаружить лишь по отблескам походных костров. Стражники обсуждали нынешнюю весну и жаловались, что погода в этом году холоднее, чем в прошлом. Вин, хоть и была босиком, холода не чувствовала. Благодаря пьютеру.


Незадолго до того, как Вин добралась до Лютадели, начался дождь. Мелкий моросящий дождь, от которого стало холодно и сыро. Туман не рассеялся из-за дождя.

Вин зажгла бронзу. В отдалении ощущались алломанты. Рожденные туманом. Преследователи. Их было по меньшей мере дюжина, и они неслись прямо на нее.

Приземляясь на городскую стену, Вин чуть поскользнулась, потому что была босиком. Перед ней раскинулась Лютадель, даже сейчас казавшаяся величественной. Город, основанный тысячу лет назад Вседержителем, был построен над самим Источником Вознесения. За десять веков Лютадель разрослась, став самым важным и самым густонаселенным местом во всей империи.

И она умирала.

Вин выпрямилась, окидывая взглядом огромный город. Тут и там виднелись пожары. Огонь полыхал, несмотря на дождь, и казалось, что посреди трущоб и зажиточных кварталов горят сторожевые костры. Их света хватало, чтобы увидеть, какая разруха царит в Лютадели. Многие здания превратились в развалины. Улицы казались неестественно пустыми – никто не пытался тушить пожары, никто не прятался от огня в канавах.

Столица империи, некогда бывшая домом для сотен тысяч, словно обезлюдела. Ветер тронул мокрые от дождя волосы, и сразу зазнобило. Туман, как обычно, держался на некотором расстоянии. Вин была одна в самом большом городе на свете.

Нет. Не одна. Приближались слуги Разрушителя. Она сама привела их сюда, заставив поверить, что здесь они обнаружат атиум. Их будет столько, что Вин не справится. Она была обречена.

Этого она и добивалась.

Прыгнув со стены, Вин понеслась сквозь туман, пепел и дождь. На ней был туманный плащ – скорее дань ностальгии, чем необходимости. Тот самый плащ, который она носила раньше, – подаренный Кельсером в первую ночь обучения.

С плеском приземлившись на крышу дома, рожденная туманом снова прыгнула и понеслась над городом. Как-то одной дождливой ночью она уже посетила Кредикскую Рощу. Являлся ли дождь тревожным знамением? В глубине души Вин до сих пор считала, что лучше ей было тогда умереть.

Она опустилась посреди улицы и выпрямилась. Ленты туманного плаща развевались, пряча руки и грудь. Вот она – Кредикская Роща, Холм тысячи шпилей, дворец Вседержителя, место, где был спрятан Источник Вознесения.

Отредактировано elias (2019-04-16 07:01:49)

0

66

Писатель Сергей Иванов - явно ценитель Темы. Практически в каждой его книге среди важных персонажей найдётся прекрасная девушка (обычно колдунья) предпочитающая обходиться без обуви.

"Союз одиночек" из серии "Кентавр на распутье".

«Капля» круто затормозила передо мной, дверца распахнулась. Зацепенев как во сне, я смотрел на знакомое, невыносимо прелестное лицо, на загорелое, щедро оголенное тело, от одного вида которого бросало в дрожь. И конечно, моя богиня вновь была босиком – наверно, вообще не терпела обуви. А платьице накинула, чтобы не провоцировать аварий на дороге. И не вводить в ступор таких остолопов, как я. Хотя меня это не спасало.

– Эх, прокачу! – посулила дева. – Ну чего ты? Садись.

Сейчас она скажет: «Что же ты такой робкий!» – подумал я и спросил:

– На помеле?

После чего загрузился в ее малютку, велев «болиду» следовать сзади.

– Меня зовут Ника, – сообщила она. – Если еще не знаешь.

– Родион, – буркнул я, глядя перед собой. На меня вдруг нахлынула стеснительность, давно и, казалось, напрочь избытая. Нелепые ощущения для матерого мужика: голос едва слушается, координация пропала. Я боялся шелохнуться, чтобы не задеть чего-нибудь ненароком.

– Спокойно, это похищение! – объявила Ника и хихикнула.

Если бы даже закрыл глаза, чтоб не видеть этих плеч, рук, колен, – от одного ее голоса можно свихнуться. Хорошо, что за рулем сейчас не я.

– По-моему, у тебя есть вопросы, – заметила она, чуть заметно покачивая головой, будто под неслышную музыку, а коричневыми лапками выстукивая ритм на руле и педалях. – Чего ж ты молчишь, родненький?

Да потому, что глядел на ее ноги, как прежде любовался на их следы. Далеко не все красавицы могут похвалиться изысканными ступнями. Вот эти – безупречны. Каждым своим суставом, каждым ноготком. Слава богу, Ника не отрастила дюймовых крючьев, как положено по нынешней моде. И не увечила росписью кожу, и не развешивала по телу цацки, и благоухала естественной свежестью – все свое, без подвоха. «Can I touch you there?»


"Пропащие души" из серии "Гремящие крылья"

А когда он закончил с водой и паром, очистившись до глубин, его призвали наверх, в некое подобие научного центра, устроенное ведьмами в этом здании, – и, кажется, по тому же вопросу. Верховодила здесь бывшая аристократка, взращенная в именитой и богатой семье, вдобавок получившая недурное образование (к счастью, не излечившее девицу от таланта), но по достижению совершенных лет, когда в королевстве разгулялись чистильщики, изгнанная из родительского дома, чтобы угодить в такую вот дурную компанию, затем и в Город. Теперь все звали ее Люси, хотя при ином развитии событий к этому имени пришлось бы добавлять перечень родовых поместий. Была она хорошего роста, вытянутая точно супермодель, с длинными тонкими конечностями и неожиданно пышной грудью.

Разговор проходил в кабинете, через распахнутые окна которого проникал теплый ветер и вливались солнечные лучи, уже клонившиеся к горизонтали. Люси заявилась на встречу в легком платье, больше похожем на растянутую майку, вдобавок босая, что было тут нормой, – но вид при этом имела самый деловой: все отвлекающие детали занавешены, светлые волосы скручены в тяжелый узел. Ее интеллигентному обличью подошли бы, пожалуй, очки, однако все ведьмы отличались идеальным здоровьем.


– Наш Артур больше рыцарь, чем король, – усмехнулась Анджелла. – Монаршьи обязанности тяготили его – вот и придумал способ избавиться. А свою деревеньку спихнул под мое крыло, переключившись на новые дела. Зачем ему жениться сейчас? О наследнике Артур пока не помышляет. Впрочем, ту девушку, насколько знаю, он пристроил неплохо.

Подернув пышную юбку, королева забросила ноги на его кресло, а одну из них привычно уложила между бедер Светлана, дотянувшись маленькой ступней до развилки. Хулиганка – она и по дворцу разгуливала босиком, благо под этим куполом не разберешь, а грязь к ведьмам такого полета не пристает. Наверно, и бельем себя не обременяет. Хотя… средневековье ведь?


"Сезон охоты на ведьм" из серии "Миро-Творцы"

Торопясь, Вадим проскочил короткий коридор, повернул за угол и только здесь догнал Юлю. Теперь на ней не оставалось ни нитки, ни колечка, ни даже грима, как и положено при ворожбе; и врага юная ведьма ощущала всей кожей – точнее всей обнаженной душой, уже занявшей ее тело до самых пяточек. Прошло лишь двое суток с их последней встречи, но за этот срок Юля словно бы рассиялась каждой чертой, вплотную приблизясь к телесному совершенству, хотя и подростковому. В компании с серком, будто вышедшим из греческих мифов, это смотрелось сногсшибательно. Кажется, даже пыль, по которой она ступала босыми ножками с умилительно крохотными пальцами, к ней не приставала. Прежде Юля была прелестной, стала чарующей – что значит Текучесть! Конечно, она уже не выглядела “нимфеткой”, воспетой Набоковым, и груди ее вовсе не походили на почки, а узкие бедра сочетались с тонкой талией вполне женственно.


"Железный зверь" из серии "Погружение в Огранду"

– Смотри же! – шелестела Зия, и прореха меж складчатыми шторами сползала по извивающемуся животу, а следом, повинуясь ожившему рисунку змеиной кожи, устремлялись глаза Т'эрика. Странное это подобие танца уже вынесло Кобру на середину спальни, когда чешуя внизу ее живота наконец истончилась на нет, а на смену чешуйкам показался пепельный пушок, небрежно маскирующий вход в мягкую расщелину, где, чудилось Т'эрику, уже набухали соками розовые лепестки. Или это его дразнили клочья дыма, взвихренного вилянием женских бедер?

– Хочешь меня? – шептала красавица. – Признайся: хочешь? Маленький, глупый, зарвавшийся мальчуган, ты еще не видел меня всю – показать, выдержишь ли? Ах, малыш, малыш!..

Удивительный ее голос обволакивал и размягчал, и манил, и волновал до дрожи. Сглотнув слюну, Т'эрик вдруг шагнул к женщине вплотную, ворвавшись руками под распахнутое платье, и притиснул ускользающее тело к себе, обнаженной грудью к груди. Упругие волны прокатывались вдоль позвоночника Кобры с грозной силой, заражая юношу ритмом, сводя с ума.

Внезапно из складок ткани вымахнули две ноги, босые и голобедрые, зато отягощенные жесткими поножами, и оплели его тесным кольцом – будто капкан сработал. Непроизвольно Т'эрик перебросил ладони на тонкие ее колени. Но тотчас, будто с ледяной горки, руки соскользнули по гладким бедрам вниз, глубоко под юбку, и захватили полные горсти прохладной мякоти. Уступая нажиму Зииных рук, вдруг затвердевших, юноша плавно обрушился на нее, погружаясь в розовый туман, точно под воду.


Как я уже сказал, подобного добра - в каждой книге!

Отредактировано elias (2019-05-19 09:24:44)

+2

67

Джеймс Олдридж, "Морской орёл"

Грек подошел к женщине, стоявшей у дверей, и спросил ее о чем-то. Вышла еще женщина, молодая, и вмешалась в разговор, указывая вниз, по направлению горной тропки. Потом она сама пошла в ту сторону. Берк и его спутник пошли за ней. Она была босая. Из глинобитных хижин выходили люди, преимущественно старухи, поглазеть на чужих. Пройдя вдоль длинной глинобитной ограды, они свернули в виноградник, раскинувшийся по склону Юктас. В одном конце виноградника стояли козлы для просушки лоз, за ними был длинный сарай, должно быть служивший складом.

Девушка распахнула дверь и пошла. Берк и его спутник последовали за ней.


"Удивительный монгол"

Пишу несколько дней спустя!

После того как мы оставили Мушку в горах, я, честно говоря, уже не ожидала увидеть ее в живых. Но на следующую ночь, около двух часов, меня разбудил шум за окном. Это Мушка пыталась просунуть морду в комнату. Она ржала и подняла ужасный шум, даже Скип зарычал под кроватью.

-- Мушка! -- закричала я. -- Ты вернулась!

Она смотрела на меня так, как будто хотела сказать: "Конечно, вернулась. Но сначала скажи, почему ты меня там оставила?"

Я вылезла в окно, обняла ее и при свете, падавшем из комнаты, тщательно ее осмотрела, не ранена ли она. Потом босиком я отвела ее в стойло, шикнув на Скипа, который все пытался ухватить Мушку за ногу. Устроив ее в конюшенке, я залезла обратно через окно и крепко проспала до тех пор, пока нужно было идти в школу.

Конечно, дедушка сказал: "А что я тебе говорил?"

Но я заметила, что он тоже внимательно осмотрел Мушку и дал ей кусок сахара, чего мне никогда не разрешал делать.

Мушка была в порядке, и я отправилась в школу в хорошем настроении. Но когда вечером вернулась домой, оказалось, что Мушки нет.

-- Она опять в долине, -- сказал дедушка.

Я расстроилась и плохо приготовила урок по географии, за что мне и попало. На следующий вечер Мушка не вернулась, и миссис Эванс принесла мне чашку горячего какао и прошептала:

-- Ты можешь оставить Скипа у себя на ночь, если хочешь.

Скип спит у меня под кроватью каждую ночь, но миссис Эванс этого не знает, поэтому я ответила шепотом: "Большое спасибо", поцеловала ее и почувствовала себя лучше.

На этот раз Мушка вернулась через две ночи и два дня. Выглядела она ужасно. Ее покрывала грязь, и дедушка показал на небольшую царапину на ее боку, как будто кто-то сорвал зубами кусочек ее шерсти.

-- На нее напал Tax, -- сказала я. -- Это укус.

-- Чепуха, -- ответил дедушка. -- Это просто дружеская трепка. -- Он вызвал по радио Питера. -- В следующий раз, Питер, ты, может быть, заметишь их вместе. Направь свой бинокль в долину.

-- О'кэй, профессор,-- отозвался Питер.

-- Ты измучаешь ее, если будешь все время отсылать обратно,-запротестовала я, когда дедушка сказал, что снова отвезет Мушку в горы.

-- Она всегда может прилечь и отдохнуть,-- возразил дедушка. -- Может быть, Tax воспользуется случаем и познакомится с ней.

Дедушка мне прямо надоел тем, что все время поддразнивал меня. Он не разрешал мне никакой нежности по отношению к Мушке.

Короче говоря, мы отвозили Мушку на другую сторону долины пять раз за пять недель, и пять раз она возвращалась. Но последние два раза она отсутствовала четыре дня и в ней появилось что-то странное. По субботам и воскресеньям, когда мы давали ей немного отдохнуть, она по-прежнему повсюду ходила за мной, но больше не пыталась попасть в дом, а однажды так далеко ушла от дома, как будто собиралась вернуться в горы сама.

-- Срабатывает, -- сказал довольный дедушка, когда мы следили за ней через окно.

-- Она никогда нас не покинет, -- сердито заспорила я.

-- Она может и не уйти очень далеко, пока она здесь, вблизи дома, -признал дедушка. -- Но кто знает, что будет, когда она снова пойдет через ту долину?

В следующий понедельник, когда он снова увез ее, я больше не беспокоилась за ее безопасность, но чувствовала себя несчастной, зная, что теряю Мушку. Да, я знала это.

На этот раз она не вернулась. Прошло четыре дня, пять дней, неделя, а потом однажды в семь часов утра мы услышали из динамика ч голос Питера, который кричал возбужденно, что ясно видит их обоих в долине.

-- Дикий конь водит ее по долине, а она следует за ним на почтительном расстоянии. Он похож на маленького короля, знакомящего свою невесту с ее новыми владениями.

-- Отлично,-- ответил дедушка, который сейчас походил на доброго медведя. -- Записывай все, что они делают, Питер, особенно куда направляются, если можешь определить.

-- Я абсолютно уверен, что Tax осматривается, чтобы знать, далеко ли можно уйти. Он может перебраться через реку?

-- Нет. Они всегда боялись воды.

-- Я думаю, он пытается найти выход. Он обходит весь участок.

-- Естественно, но мне кажется, Мушка заставит его передумать.

Именно этого-то мы и ждали: сможет ли Мушка убедить Таха остаться. Как раз это она и должна была сделать.

В ту ночь я потихоньку плакала, когда думала о прежней Мушке, которую я знала, и о новой, послушно следующей в горах за диким жеребцом. Я не хотела расстраиваться, но ничего не могла поделать и продолжала твердить себе, что Мушка никогда не станет прежней.

Скип прыгнул на кровать и несколько раз лизнул меня в лицо (он любит соленое, а слезы ведь очень соленые), но я продолжала плакать, пока не пришел дедушка. Он погладил меня по голове и сказал ворчливо:

-- Ну, хватит, хватит. Это ведь не ты там, в горах, а шетландский пони, пони привыкли к вересковым зарослям, и для нашей Мушки это привычная обстановка.

Но мне все равно казалось, что я там с ней, и мне это было не по душе. Если бы я не была такой усталой, возможно, я бы не начала снова плакать. А тут еще пришла миссис Эванс и стала обвинять дедушку в том, что он был слишком жесток по отношению к бедной лошадке. Дедушка на это ответил "чушь", и они опять заспорили. Потом я заснула, и Скип заснул у меня в ногах, а они все еще спорили на кухне.

Итак, мы ждали.

Сначала Мушка держалась далеко от дома, и Питер сообщал, что обе лошади совершают переходы по горам и в долине, как будто ищут чего-то. Они все время спешили, и поэтому Мушке приходилось порой бежать рысью, чтобы не отстать. Иногда Питер не видел их целыми днями,, но они всегда возвращались в "штаб-квартиру" Таха в Тирионской долине. Потом Питер стал вновь говорить, что Tax намерен бежать.

-- Этого дикого жеребца ничто не остановит, профессор, даже Мушка. Он намерен вырваться.

-- Посмотрим, -- отвечал дедушка.

Прошла целая неделя, Питер их совсем не видел, и даже дедушка начал волноваться. Иногда я поднималась на небольшую гору недалеко от дома и, разыскивая их, оглядывала окрестности. Но они просто исчезли.

Вдруг однажды около двух часов ночи под моей кроватью залаял Скип, как будто его кто-то напугал. Я проснулась и велела ему замолчать, но в этот момент мне показалось, что за окном что-то мелькнуло. Я встала, чтобы посмотреть. Это была Мушка. И хотя я шикнула на Скипа и сказала: "Это же Мушка вернулась",-- он продолжал лаять, и мне пришлось вылезти в окно и посмотреть, в чем дело.

Мушка была вся в грязи и очень взволнована, даже не давала дотронуться. Потом Скип убежал с лаем в темноту, и это разбудило дедушку. Он вышел на крыльцо с фонарем и спросил, что я делаю на холоде в халате и босиком. , .

-- Это Мушка... -- ответила я.

-- Действительно, это она. Интересно, что заставило ее вернуться?

-- Ей стало одиноко, -- уверенно заявила я.


Вообще у Олдриджа босоногие персонажи встречаются нередко, но это, по большей части, мальчишки.

Отредактировано elias (2019-07-06 09:02:54)

0

68

Макс Фрай, "Чужак"
В цикле о мире Ехо (куда входит чуть ли не половина книг Фрая) одним из главных персонажей (и любовным интересом главного героя) является леди Меламори Блимм, Мастер Преследования. Её волшебный дар заключается в умении найти любого человека, встав на его след. Буквально. Но для этого ей всегда нужно разуваться (и оставаться босой до окончания преследования). Кстати главный герой, освоив это умение, обходится без разувания.

Меламори отправилась по следу. А мы погрузились в амобилер и стали ждать ее вызова. Примерно через полчаса рука Джуффина опустилась на мое плечо.

– Улица Забытых Поэтов, Макс. Знаешь, где это?

– Впервые слышу! А что, есть и такая?

– Ты не рассуждай, а жми на рычаг. Поезжай в сторону Иафаха, это в той стороне. Маленький такой переулочек, я тебе покажу, куда повернуть…

Улица Забытых Поэтов действительно оказалась узеньким переулком, настолько заброшенным, что между цветными камнями мостовой, образующими причудливые узоры, проросла какая-то белобрысая весенняя трава.

На этой улице был всего один дом, зато какой! Настоящий старинный замок, окруженный высокой стеной, еще хранящей следы невнятных древних надписей. Возле калитки, нетерпеливо притоптывая босой ножкой, стояла Меламори. Была в ней какая-то бесшабашная нервная веселость, не внушавшая мне доверия.

– Он здесь, – сквозь зубы процедила Мастер Преследования. – Почуяв меня, гаденыш сначала загрустил, а потом начал терять остатки своего жалкого рассудка… Зря вы велели мне ждать вас, Джуффин! Я бы его уже сделала… Ну, я пошла, догоняйте.

– Никуда ты не пошла! – рявкнул Джуффин. – Первым пойдет Лонли-Локли, это его обязанность. А тебе вообще лучше бы посидеть в амобилере. Где твоя хваленая осторожность, леди?

– Да вы что?! – вспыхнула Меламори. – Как это – посидеть?! После того, как я до него почти добралась… Я должна идти первой!

Она говорила с нетерпеливым, злым вдохновением, какого я в ней до сих пор не замечал. Даже во время нашего дикого скандала, с которого началась вчерашняя ночь, блеск ее глаз пугал меня куда меньше.

«И куда ты так разогналась, моя хорошая?» – печально подумал я… И вдруг понял, что случилось.

– Это не Меламори говорит. Вернее, она сама не понимает, что несет… Он тоже «поймал» ее, Джуффин! Меламори встала на след Хроппера, а он… Ну, как бы потянул за свой конец нити, когда понял, что происходит… Не знаю, как точнее выразиться. Парень думает, что за ним идет один человек, и спешит сразиться. Удивительно, что она вообще нас дождалась!

Сэр Джуффин больно сжал мое плечо.

– А ведь так оно и есть, только я… Ладно! Тебе ясно, Меламори? Ты позволишь, чтобы Магистр какого-то паршивого, всеми забытого Ордена принимал за тебя решения?! А ну-ка иди сюда!

Меламори с изумлением посмотрела на нас и помотала головой.

– Я не могу, сэр… Я действительно не могу! И я уверена, что нам срочно нужно идти в дом, пока он не убежал… Вурдалаков вам всем под одеяло, вы правы, это не совсем мои мысли… И я так не хотела вас ждать! Если бы вы приехали хоть минутой позже…

Тем временем Лонли-Локли успел выйти из амобилера и без видимых усилий поднять Меламори на руки.

– Вот и все… Теперь вам легче, леди? – Он усадил растерянную Меламори на плечо. – Почему бы нам не обсудить вышеизложенный удивительный эффект несколько позже, господа? – невозмутимо спросил этот замечательный человек.

Мы переглянулись.

– В самом деле, почему бы? – ехидно переспросил Джуффин, и мы с Мелифаро живо оторвали свои зады от сидений. Шеф последовал за нами.

– Ну что, теперь ты согласна подождать нас в амобилере, девочка?

– Теперь я на все согласна! – Меламори, как обезьянка, вцепилась в шею Лонли-Локли. – Я ужасно боюсь высоты!.. Но, может быть, мне все-таки можно пойти с вами? Я буду держаться сзади, честное слово! Обидно все-таки сидеть в амобилере!

– Ладно уж, теперь можно… Только обуйся. На след становиться тебе пока больше не стоит, а пяткой на какой-нибудь осколок непременно напорешься. Знаешь, чей это дом? Здесь живет старый сэр Гартома Хаттель Мин. Лет сто назад в Ехо страшные сказки рассказывали о беспорядке в его доме, пока эта тема всем не надоела… Сэр Шурф, отнеси-ка леди к амобилеру и поставь на место! Вот так… А теперь бери Макса под мышку и – вперед, а мы втроем вас догоним.

Сэр Лонли-Локли окинул меня оценивающим взглядом и галантным жестом профессионального грузчика обнял за талию.

– Шурф, у меня нет проблем с передвижением! – заорал я. – Джуффин просто так выразился…

– Это правда, сэр Джуффин? – вежливо поинтересовался Лонли-Локли.

– Что?.. О, грешные Магистры, вы меня с ума сведете, ребята! Конечно, я не имел в виду ничего подобного, сэр Шурф. Просто идите вместе. Тоже мне Тайный Сыск, гроза Вселенной! Цирк какой-то…

+1

69

" - Мама, ты босиком? — спросила Муза.

— Да.

— А я-яя?

— Доченька, не все сразу.

— Я тоже хочу босико-оом, — шептала Муза. — Я очень хочу босико-оом"

"В обеих руках она несла туесок с ягодами, большой букет цветов и туфли. Босые ступни ее с потрескавшимся лаком на ногтях были чисто-начисто вымыты росой и розовели от ягодного сока.

Хрипели коростели в траве по обе стороны песчаной дороги, и отчаянно остро, как бывает только в начальном нашем детстве, пахло хвоей, озерной водой, осокой и цветами с лугов. Люди убыстряли шаги, и Лидия Александровна говорила:

— Я иду и слышу: земля такая теплая, парная…

— Парует земля, — подтверждал Сережа.

— Я все равно пойду босиком, — захныкала Муза, но мальчик одернул ее:

— Слушайся матери-то!

Девочка не обиделась.

— Мама, — сказала она. — Ты можешь мне верить или не верить, это твое личное дело, но мы с Сергеем сегодня перешли на «ты». Ты слышишь, мама?

— Да? — рассеянно отозвалась Лидия Александровна.

— Да, да! — воодушевлялась девочка. — Я знала, что рано или поздно это произойдет. Я догадывалась… Но не думала, что это случится так скоро..."

Станислав Романовский "Вятское кружево":

https://topreading.ru/bookread/235601-s … evo/page-5

Повесть была опубликована в журнале "Пионер" осенью 1982 года.

0

70

В те же годы журнал знакомил нас с творчеством Крапивина: "Журавленок и молнии", "Колыбельная для брата" и другие замечательные повести. Там тоже много эпизодов с босоногостью.

0

71

В полуверсте от дороги, над долиной, краснела черепичная кровля маленького хутора - поместье толстовцев, Павла и Виктора Тимченков. И я пошел туда по сухому, колкому жнивью. Вокруг хаты было пусто. Я заглянул в окошечко - там гудели одни мухи, гудели целыми роями: на стеклах, под потолком, в горшках, стоявших па лавках. К хате был пристроен скотник; и там не оказалось никого. Ворота были открыты, и солнце сушило двор, запаленный навозом...

- Вы куда? - внезапно окликнул меня женский голос.

Я обернулся: на обрыве: над долиной, на меже бахчи сидела жена старшего Тимченки, Ольга Семеновна. Не вставая, она подала мне руку, и я сел с ней рядом.

- Скучно? - спросил я, глядя ей прямо в лицо.

Она опустила глаза на свои босые ноги. Маленькая, загорелая, в грязной рубахе и старенькой плахте, она была похожа на девочку, которую послали стеречь баштаны и которая грустно проводила долгий солнечный день. И лицом она была похожа на девочку-подростка из русского села. Однако я никак не мог привыкнуть к ее одежде, к тому, что она босыми ногами ходит по навозу и колкому жнивью, даже стыдился смотреть на эти ноги. Да она и сама все поджимала их и часто искоса поглядывала на свои испорченные ногти. А ноги были маленькие и красивые.

Источник: http://bunin-lit.ru/bunin/rasskaz/v-avguste.htm

Бунин очень чутко относился к босоногим девушкам. Очевидно, с юности "был в теме" ;-)

+1

72

Вдогонку. Ссылка, по которой можно прочесть и другие бунинские босоногие эпизоды:

http://bunin-lit.ru/words/12-БОС/bunin/bosaya.htm

0

73

Патриция МакКиллип, "Барды костяной равнины"

Когда Фелан, постучав в дверь, вошел в пещеру древней кухни, Зоя Рен из Школы-на-Холме, выступавшая на дне рождения короля, готовила отцу завтрак. Не потрудившись обернуться, она оборвала на полуслове скабрезную песню, подхваченную в «Веселом Рампионе» в предутренний час после придворного праздника, и потянулась за новой парой яиц. Она прекрасно знала и ритм, и тон его стука, и даже в какую из дверных досок – в самую, надо сказать, ее середину – он стучит, с тех пор как им обоим исполнилось по пять, и его пальцы барабанили в дверь намного ближе к порогу. Они знали друг друга давным-давно. Вот скрежет дерева о камень – это он придвинул кресло к столу. Искромсанный ножами разделочный стол скрипнул под ударом колена о ножку, стеклянные крышки чайника и масленки вздрогнули. Под глухой стук локтя о столешницу Зоя разбила яйцо, под стук второго яйцо плюхнулось в миску, полную жидких плавучих солнц.

Фелан заговорил.

– Однажды, – предостерег он, – в один прекрасный день, ты подумаешь, что это я, а это буду не…

– Вздор. Твое появление – будто старая, давным-давно знакомая песня, только без звука, – наконец-то обернувшись к нему, она рассмеялась собственным словам. – Ты понимаешь, о чем я.

– Нет, не понимаю, – он улыбнулся – возможно, при виде ее босых ног, закатанных по локоть рукавов школьной мантии, накинутой поверх вчерашних шелков, и пряди всклокоченных темных волос, норовящей присоединиться к яйцам в миске. – Припозднилась вчера?


Тем временем странный арфист нашел в заключительных аккордах Зои новую песню и ринулся с нею вперед. Фелан едва не вывихнул пальцы, изо всех сил стараясь поспеть следом. С Зоей же произошло нечто непонятное. Фелан увидел, как ее голос вьется вокруг нее длинными разноцветными флагами, трепетавшими и медленно рассеивавшимися в дуновении ветра. Звуки ее арфы, точно крошечные сверкающие насекомые, расправляли блестящие золотом крылья и стайками улетали прочь. Беззвучно рассмеявшись, Фелан попробовал сотворить такое же волшебство своими пальцами. Нет, его ноты не породили ничего живого, и все же Зоя улыбнулась ему. Вся – пламенеющий шелк и волосы, вьющиеся по ветру, она скинула туфли и босиком встала среди высокой травы. «Как она может улыбаться? – изумился Фелан. – Как она может не испытывать страха, попав в эту губительную сеть поэзии и силы, когда впереди темнеет, ждет нас обоих, как огромная дверь в безвременье и горе, та же судьба, что постигла отца?»

0

74

Александра Лисина, "Тёмный лес. Вожак"

Наемники, убрав руки от оружия, смущенно потупились: Белка стояла совсем рядом, неодобрительно изучая сконфуженные физиономии драчунов, и, кажется, совсем не была удивлена этой картиной. Она возникла словно из пустоты — маленькая, молчаливая, без доспеха и родовых мечей, но с неизменными гномьими клинками у пояса. Босая, с влажными после купания волосами. Поразительно спокойно оглядев лежащую на боку хмеру, вцепившуюся клыками в ногу ее сына, она так же спокойно оценила его нож, прижатый к раздвинувшимся костяным пластинкам на шее хищницы. Проигнорировала выпущенные хмерой когти, готовые разорвать грудь юного эльфа, и укоризненно покачала головой.

— Ну, что вы еще не поделили?


Белка справлялась. Все то время, пока хмеры неторопливо подходили к измученным эльфам, она избавлялась от одежды, которая могла помешать в бою. Сперва на сухую землю полетел пояс с гномьими ножами, затем куртка, сорочка, сапоги… до тех пор, пока на Гончей не остался только загадочно мерцающий доспех из чешуи черного питона. Тот самый, выкованный еще в незапамятные времена Крикуном, прослуживший ей более пяти веков и даже сейчас остающийся достойной защитой.

Он подчеркнул ладную фигуру, сделав Белку похожей на выкованную из черного металла статую — суровую и бесстрастную. Только бешено горящие глаза выдавали бурлящую в ней ярость, да еще — бледное лицо, на котором вдруг проступили совсем иные, нечеловеческие, поистине жуткие черты. Так, словно внутри этой женщины жил кто-то еще. Кто-то, привыкший требовать подчинения. Кто-то, чьей воле невозможно было противиться. И он хорошо знал, как усмирить огромную стаю.

Белка вдруг напрягла пальцы, одновременно вспарывая удлинившимися ногтями воздух, а потом тихо, угрожающе зарычала. Стрегон мрачно покосился на Тирриниэля, но тот зачарованно следил за невесткой, не в силах издать ни звука, потому что в этот момент в ней проснулась и набрала силу кровная сестра — могучая, как прежде, прошедшая сквозь века в сознании подруги и хозяйки. Проснулась для того, чтобы осадить обнаглевшую стаю, и он только теперь понял, во что на самом деле превратил Белку ритуал передачи разумов.

— Траш… — с благоговейным ужасом выдохнул Картис.

Белка в этот миг словно подросла, стала какой-то зловещей, еще более сильной, чем раньше. Ее движения обрели неподражаемую грацию, ничем не отличающуюся от грации удивленно остановившихся хищников, а глаза вспыхнули такими же изумрудными огнями. Из горла непрерывно вырывался бархатистый рык. Наконец она уперлась босыми стопами в пожухлую траву и с вызовом вздернула подбородок, требуя у заколебавшейся стаи ответа.

— Р-р-р, а-а-ау! — зычно рявкнула Белка, медленно обходя застывших в панике темных. — Кто из вас рис-скнет мне противиться? Какая тварь пос-смеет? Ну?!

0

75

Рошани Чокши, "Корона желаний"

В конце одной из тропинок нас встретил сад, унизанный бриллиантовыми колоннами, и прежде, чем стопы мои коснулись газона, Викрам оттащил меня назад.

– Нандана, – выдохнул он, склонившись, чтобы коснуться травы рукой. – Это угодья Владыки небесного царства.

«Все царства Иномирья связаны меж собой».

Боги наблюдали. Викрам жестом предложил в знак уважения снять сандалии, и лишь босыми ногами мы наконец ступили на траву. Земля загудела.

Одно испытание пройдено.

Прекрасные дикари гуляли по этому лабиринту, запрокинув лица к небу, где дрейфовали звезды в черном океане. Волны, одна за другой, проносили над нами кометы и облака, затмения и туманности.

– В приветственном зале Владыки небесного царства собраны все звезды, – промолвил Викрам. – Наверное, это он и есть.

По привычке вглядываясь ввысь, я выискивала наше с Майей созвездие. Тщетно. «Где бы мы ни находились, небо над нами будет общим». Горло перехватило. Майя солгала. Оказалось, есть места, где одно небо заканчивается и во все стороны простирается вселенная. Места, где связь между нами обрывается. На какое небо сейчас смотрела моя сестра?

Сады Нанданы плавно перетекали в ледяной чертог. В воздухе парили призрачные лотосы, из срезанных стеблей сочилась сладкая ароматная влага, на которую уже сбежалась небольшая толпа. Якшини со стеклянными крыльями или павлиньими хвостами, украшенными самоцветами, пили этот сок и пели.

– Это их город. – Викрам кивнул на прекрасных мужчин и женщин.

Я и сама об этом знала из рассказов Майи. Якши и якшини считались хранителями сокровищ, спрятанных в ручьях, лесах, морях и пещерах. Ледяной зал вокруг нас наполнился музыкой. В этих песнях не было слов, но в голове моей проносились образы… кружево инея на пальмовых листьях, горы в нежных объятиях зимы, измученное и побледневшее небо после дождя.

– Еще что-нибудь? – пробормотала я. – Их слабые места? Стратегии на случай, если придется с ними сражаться?

Викрам нахмурился:

– В сказках всегда говорилось, что они не любят упоминаний о мире смертных.

– Очень полезно. – Я закатила глаза и попыталась быстро провести нас через зал, но одна из женщин нас заметила. Точнее, заметила Викрама. Она широко улыбнулась, и мгновение спустя перед нами стояло уже три прелестницы.

– Не хотите ли выпить с нами, принц? – спросила одна якшини.

В ямочке на ее шее покоился хрустальный кулон, в котором миниатюрный рассвет боролся за власть с подступающими сумерками. А на шелке ее сари расцветали и рассыпались искрами тысячи золотисто-розовых солнц.

– Выпейте с нами, милый принц, – промолвила другая якшини – прекрасная дикарка, необузданная, как бушующий в лесу пожар. – А если напиток придется вам не по вкусу, то, может, хоть компания окажется достаточно сладкой.

– Да-да, выпейте, – добавила третья. Кожа ее отливала синевой, а по запястьям расползался ледяной узор. – Выглядите таким усталым, принц, таким измученным жаждой.

Якшини рассмеялись, а мое раздражение переросло в ярость. Викраму, значит, предлагают прохладительные напитки и, вероятно, нечто большее, а я стою тут с пересохшим горлом, всеми позабытая.

К тому же голодная и в мужском шервани, настолько перепачканном грязью и бездна знает чем еще, что его проще сжечь ради безопасности окружающих. Но сказать ничего нельзя, потому как в одной ресничке любой из этих якшини больше силы, чем во всем моем теле.

Я поморщилась, глядя на потрепанные сандалии в своей руке, и вдруг, озаренная, шагнула вперед:

– Прошу прощения. Вы, должно быть, обратили внимание, что мы вышли из сада вдвоем, рука об руку. – «Не груби, Гаури». – Можно ли и мне чего-нибудь выпить?

Синяя якшини моргнула и уставилась на меня.

– Согласен, – усмехнулся Викрам. – Все, что вы предлагаете мне, следует предложить и моей спутнице.

– Все, что они предлагают тебе, мне явно не нужно.

– Не попробуешь, не узнаешь.

Я бросила сандалии на пол:

– Такой обмен вас устроит? Обувь на выпивку?

Якшини отшатнулись, скривившись от отвращения, и растворились в толпе.

– Идем. – Я подхватила сандалии. – Еще ж надо отыскать нашу смерть на этом Турнире.

– Я когда-нибудь хвалил твое красноречие?

– Нет. Но можешь начинать в любую секунду, разрешаю.

Мы шли по ледяному саду, сквозь медленно падающий вверх снег. Белые деревья врастали в небо костлявыми пальцами, а сгрудившиеся вокруг зимнего бассейна двенадцать мужчин и двенадцать женщин с изможденными лицами усталыми руками наглаживали собственные отражения.

В конце очередной тропинки перед нами расступилась стена золотых роз. На подиуме, спиной к парадному входу роскошного дворца, стояла высокая и тоненькая якшини. Прозрачные крылья паутинками стекали с ее лопаток и развевались в безветренном воздухе. Викрам положил перед нею рубин, и якшини улыбнулась.

– Повелитель Алаки, Хранитель сокровищ и Царь царей передает поклон и приветствует вас на Турнире желаний.


Дверь распахнулась, и в зал вплыли двое. Сердце зачастило. Я не могла разглядеть их черты, но знала, что это не Кубера и Каувери.

Этот раджа, в угольно-черном шервани, двигался с хищной грацией, и от него во все стороны струилась темная, блестящая сила.

Шагавшую рядом с ним королеву окружали и озаряли осколки звезд и кольца ночного неба. А потом она повернулась, и сердце мое замерло.

Взгляд скользнул с босых ног королевы, у которых клубились грозовые тучи, по ее рукам, увитым молниями, к глазам, полным сумрачной тьмы. Я знала, что уголки этих глаз сужаются, когда королева нервничает. Знала, что она предпочитает прохладу в комнате и спит без одеяла. Знала, что ее любимый фрукт – гуава и что она всегда ест его с солью.

Я знала все это, потому что королевой была Майя. Глаза ее расширились, сначала от потрясения, затем от гнева.

– Что ты здесь делаешь? – возмутилась сестра.

Раджа шагнул к ней ближе, Майя повернулась, и во взглядах, которыми они обменялись, безошибочно читалась… любовь. Он смотрел на мою сестру так, словно она чудо во плоти. А потом раджа посмотрел на меня. Я опустила голову. Казалось, если встречусь с ним глазами, то это станет моим последним поступком в жизни. Раджа заговорил, низким насыщенным голосом:

– Прошу простить мои манеры, принцесса, но я отнюдь не рад нашему знакомству и предпочел бы пока с вами не встречаться.

Из уст любого другого это прозвучало бы дерзостью, но я чувствовала, что мне сейчас оказали огромную услугу.

– Может, в другой раз, – выдавила я.

Раджа улыбнулся:

– Неизбежно.

Он поднес пальцы Майи к губам и исчез. И вот остались только мы. Мне хотелось плакать, обнимать ее, смеяться. Хотелось сказать, что я ищу ее в каждом созвездии, а не только в нашем. Сказать, что я устала и напугана. Майя улыбнулась и протянула ко мне руки.

– Ты так старалась, милая Гаури, – промолвила она. – И я знаю, как терзается твое сердце, как болит душа. Я могу навсегда стереть тревоги из твоей памяти. Или ты можешь вернуться, но я не в силах предсказать, чем это обернется. Лишь вижу, что выбор за тобой. Ты хочешь быть храброй?

Отредактировано elias (2019-09-05 09:33:10)

0

76

Генри де Вер Стэкпул, "Голубая лагуна" - как же без неё!

Эммелина осторожно вошла и села на корме. Дик вскочил, в свою очередь, и взялся за весла. Он греб осторожно, чтобы не разбудить спящего. Причалив, он прикрепил фалин к острому коралловому шпилю, как будто нарочно поставленному здесь природой. Потом выкарабкался на риф, лег на живот и придвинул шкафут лодки в уровень с рифом, чтобы Эммелина могла высадиться. Он был босиком: подошвы его ног сделались бесчувственными от привычки.

Эммелина также была без обуви, но ее подошвы остались чувствительными, как это часто бывает с нервными людьми, и она старательно избегала шероховатостей, подвигаясь к Падди с венком в правой руке.

0


Вы здесь » dirtysoles » Общество грязных подошв » Образ босоногой девушки в литературе - 2