inkognito написал(а):Вот это вообще супер, простите забыл похвалить в предыдущем посте и меня самого это вдохновило добавить, что и в Амперилле вполне могут обитать свои нимфы-щекотницы, а почему такое название получили можете смело свои варианты мне предлагать.
Спасибо!
Решил сочинить предысторию.
Голоса леса
Ляйсан никогда не верила в приметы. Ни когда чёрная кошка перебегала дорогу, ни когда рассыпалась соль, ни когда она дважды за утро забывала ключи — она только улыбалась и говорила: «Совпадение». Но в тот августовский день, словно нарочно, всё шло наперекосяк с самого утра: кофе закончился, у туфли предательски скрипнул каблук, а приложение такси упорно показывало «нет свободных машин».
Она всё равно не собиралась отступать. Сегодня был слишком важный день: командировка в Йошкар-Олу, первая официальная встреча по совместному татарско-марийскому этнографическому фестивалю «Голоса леса». Ляйсан работала куратором фольклорных программ в казанском культурном центре, и этот проект был её детищем: две соседние республики, две культуры, а между ними — общий лес, полный легенд, которые по обе стороны границы рассказывали на удивление похоже.
Из шкафа она достала белый топ, лёгкие широкие брюки и новые белые туфли, купленные специально «для фестиваля». На переговорах хотелось выглядеть свежо и уверенно: марийские коллеги, по слухам, были пунктуальны и строги. Белую сумочку она собрала заранее: ноутбук, папка с проектом соглашения, пауэрбанк, помада — и пластиковый контейнер с чак-чаком, который незаметно подсунула бабушка. «Угостишь, — сказала она. — Сладкое сглаживает любые переговоры».
Рейс был вечерний, 17:20, и до выхода оставалось ещё несколько часов. Телефон зазвонил, когда она в сотый раз перечитывала конспект встречи. На экране светилось: «ӘБИ». Бабушка Альфия из деревни под Арском всегда звонила перед дорогой.
— Ляйсан, кызым, ты сегодня выезжаешь?
— Да, әби. Йошкар-Ола, автобус в пять двадцать.
— Ну, лёгкой дороги. Только приедешь ты затемно. Послушай: в сумерках по лесу не ходи. В Марий Эл леса старые, глухие. Духи там такие же, как у нас. Шурале любит щекотать, сама знаешь.
Ляйсан улыбнулась. Сказку о шурале она знала с детства.
— Әби, я еду на встречу, а не в лес.
— Лес не спрашивает, куда ты едешь, кызым. Лес смотрит, как ты смеёшься. Громкий смех в лесу — это зов. Запомни.
Она повесила трубку и тихо фыркнула: квартира была пустая, но после бабушкиных слов даже обои казались притихшими. «Шурале в марийском лесу», — повторила она вслух и покачала головой. Хотя для фестиваля это был бы хороший знак: на афише можно изобразить духов из обеих традиций. Надо будет сделать эскиз.
Такси приехало через десять минут — будто приложение тоже испугалось её сердить. Казань уже дышала предвечьем: солнце клонилось к крышам, тени от лип вытягивались через тротуары, и пекарни на углах допродавали вечерний хлеб. Они ехали мимо Кремля, вдоль набережной, и Ляйсан смотрела в окно, думая, как любит этот город тихой, привычной любовью, которую замечаешь только на выезде.
Автовокзал гудел, как улей. Голос диктора тонул в шуме моторов и топоте ног; запах выхлопа смешивался с запахом кофе и выпечки. На лавках дремали люди с особым умением тех, кто умеет ждать: женщина с двумя баулами, солдат с вещмешком, ребёнок, прижавший к груди стаканчик сока. Табло жило своей жизнью: строчки появлялись, мигали, исчезали — и в каждой был спрятан чей-то путь. Вот и её строчка: «Казань — Йошкар-Ола, отправление 17:20, перрон четыре». Ляйсан сверилась с билетом, купила бутылку воды и вышла к перрону. Автобус уже стоял: большой, белый, с тонированными окнами, чуть пыльный по бокам — как будто он уже успел попрощаться с городом.
Водитель, седой мужчина с аккуратными усами и в кепке, укладывал в багажное отделение чей-то чемодан. На дверце табличка: «РАИС».
— В Йошкар-Олу? — спросил он, не поднимая головы. — Билет готов? Проходите, садитесь, отходим по расписанию.
В салоне было прохладно: гудел кондиционер, шторки на окнах приспущены. Ляйсан нашла своё двенадцатое место у окна, пристроила сумочку на коленях и огляделась. Пассажиры были самые обычные: пожилая женщина с корзиной, накрытой тканью, студент с ноутбуком, молодая пара с одними наушниками на двоих, мужчина в рыбацком жилете с термосом. Обычный рейс обычного дня. Ничего тревожного.
Ровно в 17:20 двери шикнули, и автобус плавно тронулся. Казань разматывалась медленно: городские улицы, потом пригород, потом трасса с её бесконечными фурами и рекламными щитами. За окном проплыл Зеленодольск, потом мост через Волгу — и река в закатном свете была как расплавленная медь; Ляйсан проводила её взглядом и только тогда позволила себе расслабиться. Она открыла на телефоне презентацию: логотип фестиваля, схема площадок, список коллективов. Буквы плыли в косом вечернем свете, прохладный салон укачивал, как колыбель, и она незаметно задремала.
Ей снился бабушкин дом в деревне. Августовский вечер, запах молока и полыни; бабушка Альфия сидит на лавке у крыльца и, понизив голос, будто боясь, что за окном кто-то подслушает, рассказывает про шурале. Лесной дух, тощий и юркий, обросший мягкой шерстью, с длинными пальцами и хитрой ухмылкой. Он не грабит и не убивает — он без смеха жить не может: ловит одиноких путников и щекочет, пока у тех дыхание не кончится. А человеческий смех он любит так, что сам хохочет до упаду. Потому и поймали его в сказке дровосеки: положили бревно с расщелиной, заклинили щепкой и стали кричать, будто колют дрова; шурале не утерпел, сунул пальцы в расщелину — клин вынули, бревно и схлопнулось. «Но то в сказке, — говорила бабушка, щурясь. — А в лесу по-другому. В лесу на его смех не отвечай».
Автобус дёрнулся, и Ляйсан проснулась. За окном была уже не трасса, а узкая дорога, обжатая с двух сторон соснами: Марий Эл. Она читала об этих местах, готовя фестиваль: марийские леса — старые, одни из последних в Европе, где до сих пор чтят священные рощи, а лесным духам приносят подношения. Здешних духов звали по-разному — кереметь, лесной хозяин, — но в бабушкиных сказках все они сливались в один знакомый образ: шурале, щекотун. Теперь солнце висело низко, и высокие стволы стояли, как колонны зелёного собора, по которому разливался янтарный закатный свет. Она глянула на часы: половина восьмого. До города оставалось меньше часа.
Но доехать им было не суждено. Где-то впереди глухо стукнуло, зашипело, и салон слегка подался вперёд: машина встала на обочине, мотор издал последний вздох и замолк. За окном догорал закат: небо между соснами налилось медным, и длинные тени легли поперёк дороги.
— Всё, перегрелся, — донёсся спереди усталый, но спокойный голос водителя. — Выходим, привал. Ему остыть надо, потом посмотрю. Минут сорок, не меньше.
Пассажиры дружно вздохнули, но послушно поднялись. Снаружи было ещё тепло, воздух стоял густой, пахнущий смолой и остывающей хвоей. Пожилая женщина с корзиной устроилась в тени и принялась угощать соседей пирожками; студент вытащил телефон и тут же начал жаловаться на сеть; мужчина в рыбацком жилете деловито собирал сухие ветки: «Сумерки же. Костёр разведём, чайник поставим — и никто не пожалеет». Скоро на обочине уже потрескивал огонёк, и над ним закоптился старый чайник.
Ляйсан посмотрела в телефон: связи не было. Коллеги из Йошкар-Олы ждали звонка — предупредить, что она задерживается, иначе встреча срывалась. Она отошла на несколько шагов вдоль опушки — сеть не появилась. И тогда, не подумав, шагнула через замшелое бревно и пошла вглубь: вдруг там поймает? За спиной потрескивал костёр, мужчина в жилете что-то рассказывал вполголоса, кто-то смеялся. Лес быстро глотал звуки, как будто закрывал за ней дверь.
Внутри было прохладнее и тише. Сосны стояли так плотно, что сумерки здесь сгустились раньше: янтарный свет погас, всё стало синеватым, и между стволами уже вспыхивали тонкие жёлтые огоньки — светлячки. Ляйсан подняла телефон: одно деление, два. Она быстро набрала номер, услышала гудок — и сеть снова провалилась в пустоту.
— Ну что за… — она опустила руку и повернулась, чтобы вернуться к костру.
И не увидела дороги.
Там, где минуту назад она перешагнула бревно, теперь стояла сплошная стена стволов. Ни просвета, ни отблеска фар, ни дыма костра. Ни звука — ни голосов пассажиров, ни треска веток, ни даже гула остывающего мотора. Лес стоял глухой и немой, как будто автобуса, обочины и заката за спиной никогда не было.
— Эй! — крикнула Ляйсан. — Я здесь!
Голос упал в мох и не вернулся. Эха не было — в настоящем лесу всегда есть эхо, а здесь её крик просто впитался, как вода в песок. Она сделала шаг, другой, крутанулась на месте: сосны со всех сторон, одинаковые, как колонны в замкнутом зале. Ветви над головой сомкнулись, и первые звёзды проступили сквозь иглы, как будто лес пропускал их неохотно. Светлячки вспыхивали всё чаще, и в их холодном свете мох под ногами казался серебряным.
Она побрела наугад — туда, где, по её расчётам, должна была остаться дорога. Каблуки проваливались в мягкую хвою, белые брюки цеплялись за папоротник, сумочка то и дело стукалась о бок. Лес водил её кругами: знакомое поваленное дерево встречалось уже второй раз, а может, и третий; время в телефоне застыло на 19:47 и не двигалось. Страх поднимался медленно, как вода в колодце, и вместе с ним всплывало бабушкино: «Лес смотрит, как ты смеёшься». Она не смеялась. Она вообще старалась дышать тише.
А потом лес вдруг расступился маленькой прогалиной, и впереди мелькнул тёплый просвет — Ляйсан ускорила шаг, и в этот миг она споткнулась на каблуках о корявую ветку, притаившуюся во мху. Взмахнула руками — и полетела вниз, в мягкую, пахнущую хвоей землю.
Телефон выскользнул из ладони, экран мигнул и погас. И над ней, в сгустившейся темноте, медленно сомкнулось кольцо жёлтых огоньков.
Встать она не успела. Кольцо жёлтых огоньков сомкнулось, и существа шагнули из тени — близко, так близко, что она почувствовала их запах: кора, сырая земля, прелая листва. Тела их были словно сплетены из корней и коры, головы увенчаны шапками из свежих зелёных листьев, а уши — длинные, острые, как обломанные ветки. Одно, поменьше, дёрнуло её за прядь волос и взвизгнуло от восторга. Большое присело на корточки, оскалилось деревянным ртом — и дунуло ей в лицо зелёным дымом.
Дым был сладкий, пах травами, мёдом и ещё чем-то до боли знакомым — так пахнет полыхающей полынью в бабушкиной бане. Ляйсан закашлялась, попыталась отползти, но тело не слушалось: руки стали чужими, тёплыми и тяжёлыми, как налитые водой. И последняя ясная мысль прошила её насквозь, как игла: шурале. Настоящие. Из бабушкиных сказок. Из Тукая. С той стороны сказки.
Страх пришёл поздно — вместе с дымом пришла сонливость. Лес поплыл перед глазами, светлячки слились в одну медленную золотую спираль. Где-то очень далеко звучал ещё голос әби: «Лес смотрит, как ты смеёшься…» Ляйсан не смеялась. Она боялась. Но лесу было всё равно: сладкий туман закрыл её с головой, как вода закрывает пловца, и она ушла в темноту.
***
Очнулась она от того, что её трясло. Под спиной — жёсткое, пружинящее, скрипучее; над головой — ночное небо между соснами, звёзды и верхушки, качающиеся в такт толчкам. Ляйсан лежала в деревянной тележке, на подстилке из сухой травы, пахнущей сеном и ночью. Руки были связаны за спиной чем-то гибким и крепким — лианами, зелёными и упругими, как свежие побеги лещины. Ноги тоже связаны, неплотно, но надёжно. А рядом, на траве, аккуратно пристроены её белые туфли — носок к носку — и белая сумочка с бережно закрытой застёжкой. Кто-то даже навёл порядок в её вещах.
Тележка скрипела и покачивалась. Двое шурале, впрягшись в оглобли, везли её — над бортом покачивались их листовые шапки. Двое шли рядом и несли факелы: тлеющие ветки, сыплющие искры в мох.
— Эй! — голос вышел хриплый, будто она молчала целую вечность. — Отпустите меня! Пожалуйста!
Шурале с факелом обернулся и ответил длинной трелью — похоже на птицу, но хитрее. Второй подхватил. Они пищали, щёлкали, пересвистывались — и ни одного человеческого слова. Они не понимали по-русски. Или понимали, но не подавали виду.
Тележка подпрыгнула на корне, и Ляйсан, стиснув зубы, попыталась думать. Значит, сказки правдивы. Все: бабушкины, тукаевские, марийские, которые ей рассказывали со смешком коллеги. Шурале ловят одиноких путников. И что они с ними делают? Ответ всплыл сам, и сердце сжалось: щекочут. До тех пор, пока дыхание не кончится. Пока смех не перейдёт в мольбу. Она покосилась на листовые шапки, на длинные пальцы-веточки — эти пальцы уже знали своё дело.
To be continued...
